СТРАННИКИ

Фантазия в 2-х действиях по мотивам произведений Н.С. Лескова «Очарованный странник» и «Инженеры-бессребреники».

В пьесе использованы отрывки из произведений А.С. Пушкина, Э.И. Губера.

Скачать PDF

Действующие лица:
ГОЛОВАН, Иван Северьянович Флягин.
СТАРИК.
КНЯЗЬ.
ГРУША, цыганка.
МУЖИКИ.
ТАТАРЫ.
МИССИОНЕРЫ.
ЦЫГАНЕ.
ГОСТИ.
ВЕРМАН, инженерный офицер.
КНЯРЕВСКИЙ, инженерный офицер; впоследствии – игумен, отец Игнатий.
АРХИЕРЕЙ АНТОНИЙ.
БОБРОВ, преподаватель инженерного училища.
ОФИЦЕРЫ.

ДЕЙСТВИЕ 1
Сцена 1
Лето. По степной дороге бредут двое: впереди – Голован, чуть поодаль за ним – старик, в облачении странника. Голован оборачивается, пристально смотрит на старика и присаживается у обочины. Старик, заметив, что Голован остановился, тоже усаживается на обочине на некотором расстоянии от него и начинает раскладывать свой нехитрый скарб.
СТАРИК (затягивает песню).
Ах ты степь моя,
степь привольная…
ГОЛОВАН. Которую версту идешь за мной. Устал, поди?
СТАРИК (не обращая внимания на Голована).
Далеко ты, степь,
протянулася…
ГОЛОВАН. Пой – пой, да не запевайся!
СТАРИК.
По тебе никто
не проезживал…
ГОЛОВАН. Надо тебе чего от меня?
СТАРИК.
Только ехали
лишь извозчики…
ГОЛОВАН. И когда увязался-то, не пойму… И не сразу ведь понял я, что по намеренности какой ты идешь за мной … Иль не так?
СТАРИК.
И случилося
тут несчастьице…
ГОЛОВАН. Я ведь нарочно по этому повертку пошел. Здесь дорога в один конец. Дальше хода нету – лес. Зачем идешь-то за мной?
СТАРИК.
Занемог у них
млад извозщичек…
ГОЛОВАН (встает). Я тебя, старик, силой своей неволить не хочу. Ну и ты меня не вынуждай. Отсель моя дорога с твоей не схожа. Оставайся во здравии. (Хочет уйти.)
СТАРИК. Убивец ты.
ГОЛОВАН. Вот как ты песню завел! Какой же я убийца?
СТАРИК. У графа служишь?
ГОЛОВАН. У него. Уже не первый год киргизским шестериком правлю.
СТАРИК. А по монастырской дороге нонче проезжал?
ГОЛОВАН. Задувал впереди графа. А он с собакою в коляске следом, батюшка четверней правил.
СТАРИК. А монаха по пути повстречали?
ГОЛОВАН. Было дело… А ты откуда знаешь? Из монастыря, что ли?
СТАРИК. Придется тебе, Голованька, за монаха-то этого ответ держать.
ГОЛОВАН. Ну, раз имя мое прознал, значит точно из монастыря. Я ведь не раз вам приношения от графа привозил. А насчет ответа – так ведь всё по озорству форейторскому вышло.
СТАРИК. Иль по недомыслию твоему?..
ГОЛОВАН. Или по недомыслию.
СТАРИК. Как же это вышло-то так?
ГОЛОВАН. Вышло да и вышло как-то. Погода-то, гляди, летняя, прекрасная. Скачешь, и столь хорошо, что вот так бы при всем этом и вскрикнул.
СТАРИК. А кричать, разумеется, без пути нельзя.
ГОЛОВАН. И то – без пути нельзя. Так я держусь, скачу.
СТАРИК. И дальше что?
ГОЛОВАН. И вдруг я завидел впереди себя малую точку… что-то ползет по дороге, как ежик. Обрадовался я этому случаю и изо всей силы затянул «дддд-и-и-и-т-т-т-ы-о-о», и с версту все это звучал, и до того разгорелся, что мочи нет. Нагнал я воз и вижу, что человек на сене лежит.
СТАРИК. И как его, верно, приятно на свежем поветрии солнышком-то пригрело.
ГОЛОВАН. Так сладко вверх спиною раскинулся, крепко-прекрепко спит и даже руки врозь разложил, точно воз обнимает.
СТАРИК. Видать, ничего не опасаяся…
ГОЛОВАН. Вижу, что уже не свернет он, взял в сторону, да, поравнявшись с ним, заскрипел зубами да как полосну его во всю мочь вдоль спины кнутом!
СТАРИК. Хорошо озорство – человека во сне жизни лишить…
ГОЛОВАН. Кураж в меня вошел. Мне, и отцу моему, да и самому графу сначала это смешно показалось.
СТАРИК. Велика забава…
ГОЛОВАН. Он взметнулся и ну виться на сене, как пескарь на сковороде, да кувырк с воза под колесо и в пыли-то и пополз… в вожжи ногами замотался…
Пауза.
СТАРИК.
Занемог у них
млад извозщичек;
занемогши, он
стал наказывать:
ГОЛОВАН. Так и впечатался он в память мою: лежит весь серый, в пыли, и на лице даже носа не значится, а только трещина, и из нее кровь…
СТАРИК.
«Вы друзья мои
и товарищи!
Не попомните
моей грубости!»
ГОЛОВАН. Вот и иду в соседнее село…
СТАРИК. В трактир, верно?
ГОЛОВАН. В трактир… Картинку эту, что перед глазами стоит, хочу вином залить. (Пауза.)
СТАРИК.
«Вы возьмите-ка
Вороных коней,
Отведите их
К родну батюшке».
Ах ты степь моя,
степь привольная…

Сцена 2
Ресторан. За столом шумная компания молодых офицеров во главе с Бобровым, преподавателем инженерного училища.
БОБРОВ (стоя с бокалом в руке). Поздравляю вас всех, господа! Вы выходите в свет офицерами инженерных войск. Вас ждет работа сложная и трудная, но тем более чести ее исполнить, и я надеюсь, что вы покажете себя достойными того доверия, которое возлагается на вас. Я очень надеюсь, что обучение в инженерном училище дало вашим характерам не только отпечаток благородства, но и благочестия, которое при поступлении на службу будет замечено сначала вашими товарищами, а потом и начальством…
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Очень верно – начальством! Выпьем за то почетное положение, которое ожидает нас!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. И какого никто другой не достигал до нас!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Ни после нас!
Чокаются, выпивают.
БОБРОВ. И все же я хотел бы закончить свою речь…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР (перебивая). Друзья, мы собрались здесь, чтобы взбрызнуть свои эполеты! (Боброву.) Андрей Петрович, к чему проповедовать безусловное бескорыстие и честность?
БОБРОВ. Сам великий князь говорил, что очень желал бы видеть в инженерном ведомстве честных людей…
Офицеры смеются.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР (приобнимая Боброва). Так выпьем же за великого князя, дорогой Андрей Петрович! За честных людей!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. За офицеров инженерных войск!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. За удачную службу!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. За то, что быть инженером – значит купаться в золоте!
ВСЕ. Ура! (Выпивают.)
ВЕРМАН (вскакивает). Послушайте! Андрей Петрович, а вы ведь правы как никогда! (Шум за столом постепенно стихает.) Ведь вы правы, Андрей Петрович! Друзья, мы должны тут же дать друг перед другом торжественную клятву, что будем служить отечеству с совершенным бескорыстием!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Верман, да никто и не собирается служить по-другому.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР (вполголоса). Но и в бессребреники никто записываться не собирается.
БОБРОВ (Верману). Молодой человек, меня всегда подкупала в вас это возвышенная увлеченность честностью и благородством!
ВЕРМАН. Господа, как сказал великий поэт, «прекрасен наш союз»! Вот сейчас, здесь заключим союз и поклянемся нашим братством, что не только ни один никогда не станет вознаграждать себя сам, но и другим этого не дозволит делать, а, несмотря ни на что, остановит всякое малейшее злоупотребление и не пощадит вора! (Наполняет свой бокал, поднимает его.) Я, Николай Верман, торжественно клянусь свято, неотступно следовать во всю жизнь своему воззванию! Honeste vivere! Жить честно!
Молчание.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Господа, я думаю: надо просто помнить о присяге и подчиняться ей.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. А не заводить никаких союзов, основанных на исключительных клятвах и обязательствах.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. По крайней мере, я, господа, напоминаю, что я принимал присягу и ни о каких союзах знать не хочу.
ВСЕ. И мы тоже, и мы! Браво! Ура! (Чокаясь, выпивают.)
ВЕРМАН (дождавшись, пока стихнет шум). Ну, если мне суждено выпить мою чашу одному, то я ее один и выпью. За честность в жизни и на службе! (Выпивает, разбивает бокал.)
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Верман, вы не думаете, что ваше дон-кихотство совершенно неуместно и переходит в ненужный трагизм?
БОБРОВ. Да, будьте благоразумны. Эти призывы к каким-либо союзам… Не надо, уверяю вас.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Друзья, давайте не будем забывать, что мы собрались здесь весело провести время!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Господа, наполним бокалы!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Поднимем тост вослед нашему поэту!
Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР.
Ты, солнце святое, гори!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР.
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
ВСЕ (хором). Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Шумное застолье офицеров продолжается. На Вермана никто старается не обращать внимания, он встает из-за стола и уходит.

Сцена 3
Та же степная дорога. На обочине рядом друг с другом сидят С т а р и к и Г о л о в а н.
ГОЛОВАН. А ведь не похож ты на монаха-то… Как прознал-то про меня? Может, где обочень дороги для отдыху лежал да увидал всё?
СТАРИК. Может, и лежал, а может, и нет. Тебе ль свидетелей бояться? Высекут, да и только. Да в монастырь за убиенного монаха обоз с мукой и овсом отправят. Тем дело и кончится.
ГОЛОВАН. Да, настояще пороть не станут, потому что мне, по моей должности, опять верхом надо будет садиться.
СТАРИК. Или потому что графу с графинею жизнь спас?
ГОЛОВАН. И про это знаешь! Ловок, что и говорить. Но ведь это тоже, можно сказать, по недоумию вышло.
СТАРИК. Как так?
ГОЛОВАН. Тормоз тогда лопнул, и лошадей понесло. Не знаю, жалко ли мне господ или себя стало, но только я, видя неминуемую гибель, с подседельной бросился прямо на дышло, на конце повис и остановил экипаж у самой пропасти.
СТАРИК. И не убоялся?
ГОЛОВАН. Еще как убоялся. Как только опомнился, так и пришел в страх, и руки у меня оторвались, и полетел я в эту страшную пропасть.
СТАРИК. Видать, чудом жить остался… Чем же одарил тебя граф за спасение?
ГОЛОВАН. Гармонией. Гармонию я выпросил мне купить.
СТАРИК. Ну, ты и взаправду дурак!
ГОЛОВАН (смеясь). Это точно так! Я было ее взял и стал играть, но только вижу, что ничего не умею, и сейчас ее бросил, а потом ее у меня странницы на другой день из-под сарая и украли.
СТАРИК. И всё-то у тебя понарошку выходит.
ГОЛОВАН. Не всё. Я от своей природы особое дарование получил.
СТАРИК. Ишь ты!
ГОЛОВАН. Жил-то при отце на кучерском дворе, всю жизнь на конюшне провел, и тут я постиг тайну познания в животном. И, можно сказать, возлюбил коня, потому что маленьким еще на четвереньках я у лошадей промеж ног полозил, и они меня не увечили, а подрос, так и совсем с ними спознался.
СТАРИК. Значит, в лошадях знаток.
ГОЛОВАН. Многих коней отобрал и отъездил. Таких зверей отучал, каковые, например, бывают, что встает на дыбы да со всего духу навзничь бросается и сейчас седоку седельною лукою может грудь проломить, а со мной этого ни одна не могла.
СТАРИК. Как же ты таких усмирял?
ГОЛОВАН. Я… я очень просто. Как вскочу, не дам лошади опомниться, левою рукою ее со всей силы за ухо да в сторону, а правою кулаком между ушей по башке, да зубами страшно на нее заскриплю, так у нее даже инда мозг изо лба в ноздрях вместе с кровью покажется, – она и усмиреет.
СТАРИК. Ну, а потом?
ГОЛОВАН. Потом сойдешь, огладишь, дашь ей в глаза себе налюбоваться, чтобы в памяти у нее хорошее воображение осталось, да потом сядешь опять и поедешь.
СТАРИК. И лошадь после этого смирно идет?
ГОЛОВАН. Смирно. Потому лошадь умна, она чувствует, какой человек с ней обращается и каких он насчет ее мыслей. Меня, например, лошадь в этом рассуждении всякая любила и чувствовала.
СТАРИК. Больно-то страсть жестока твоя.
ГОЛОВАН. Не без этого. Но не в усмирении страсть.
СТАРИК. В чем же тогда?
ГОЛОВАН. Рвется у меня душа к лошади родною страстию. Я бы за какую милушку не то что мою душу, а отца и мать родную, и тех бы не пожалел.
СТАРИК. Ишь ты как! Что ж в них такого?
ГОЛОВАН. Красота… Бывает кобылица – никак глаз не отвлеку: дивная, ростом не великонька, в подобье арабской, но стройненькая, головка маленькая, глазок полный, яблочком, ушки сторожкие; бочка самые звонкие, воздушные, спинка как стрелка, а ножки легкие, точеные, самые уносистые.
СТАРИК. Вишь, какой ты красоты любитель.
ГОЛОВАН. Или караковый жеребенок, какого и описать нельзя. Вот по меже в хлебах птичка коростель бежит, так и конь будто по воздуху едет, не своей силой несется.
СТАРИК. И дарование ты в себе имеешь, и к красоте страсть, а человека без покаяния жизни решил.
ГОЛОВАН. Ну, мало чего нет. Ведь я это не нарочно. Да и чем ему теперь худо? Умер, и все кончено.
СТАРИК. Кончено-то – это действительно так. Только, Голованька, жаль мне тебя.
ГОЛОВАН. Отчего ж вдруг?
СТАРИК. Сколько ты через это убийство зла претерпишь…
ГОЛОВАН. Охота тебе каркать!
СТАРИК. Шел бы ты, Голован, в монастырь.
ГОЛОВАН. Зачем это?
СТАРИК. Так ты Богу обещан.
ГОЛОВАН. Кто же меня ему обещал?
СТАРИК. Мать твоя.
ГОЛОВАН. Ну так пускай же она сама придет мне про это скажет, а то ты, может быть, это выдумал.
СТАРИК. Нет, я не выдумывал, а ей прийти нельзя.
ГОЛОВАН. Почему?
СТАРИК. Сам знаешь. Это на земле каждый своими ногами топает. А там не все говорят и не все ходят, а кто чем одарен, тот то и делает.
ГОЛОВАН. Батюшка сказывал, что был я молитвенный сын. Родительница долго дитё себе у Бога выпрашивала. А породивши меня, умерла, оттого что я произошел на свет с необыкновенною большою головою. Поэтому и зовут меня не Иван Флягин, а просто Голован.
СТАРИК. Вот я и толкую тебе, что ты сын обещанный…
ГОЛОВАН. Эх, старик, ты или божевольный, или оплетала. Нет моей дороги в монастырь.
СТАРИК. Ну, мало чего сейчас нет.
ГОЛОВАН. Шел-то ты за мною зачем? Чтоб загадки мне загадывать?
СТАРИК. Должен я тебе знамение дать.
ГОЛОВАН. Давай уже свое знамение. А то мочи нет – в трактир хочу.
СТАРИК. А вот тебе знамение: будешь ты много раз погибать и ни разу не погибнешь…
ГОЛОВАН. Эка невидаль!
СТАРИК. Да не бахваль ты понапрасну. Придет твоя настоящая погибель, и ты тогда вспомнишь материно обещание за тебя.
ГОЛОВАН. И что? В монахи запишусь? Да не бывать этому. Я и так у Бога могу попросить то, чего мне хочется.
СТАРИК. А Бог-то дает не то, что человеку хочется.
ГОЛОВАН. А что ж?
СТАРИК. А то, что человеку надо.
ГОЛОВАН. Чудесно! Согласен и ожидаю.
Голован встает, оправляется. Старик в это время незаметно исчезает.
ГОЛОВАН (вглядываясь вдаль) Хоть бы ехал кто, подвез нас… (Замечает исчезновение старика.) Эй, божевольный, ты куда подевался?! Взмутил душу и пропал. (Пауза.) Как привиделся вроде… Ну что ж, моя дорога сегодня и без попутчиков ясна – и травой не зарастет, и верстою не спасет… (Напевает.)
Вы друзья мои
и товарищи!
Не попомните
моей грубости!
Вы возьмите-ка
Вороных коней,
Отведите их
К родну батюшке.
Уходит.

Сцена 4
Ночная улица у ресторана. Из него доносятся звуки шумного застолья и музыка. От ресторана бредет В е р м а н. Навстречу ему – К н я р е в с к и й.
ВЕРМАН. Ты опоздал. А я не в состоянии более находиться здесь!
КНЯРЕВСКИЙ. Приятель, я не имел намерения присутствовать на праздничном застолье. Я искал тебя. Пойдем. Мне нужно поговорить с тобой.
ВЕРМАН. Княревский, они уличили меня во фразерстве! Если бы ты был рядом…
КНЯРЕВСКИЙ. Может, они нашли в твоих словах нечто, не отвечающее веселому характеру собрания?
ВЕРМАН. Они не поверили мне. Они смеялись надо мною! Я один выпил за честность и благородство. И разбил бокал, чтобы из него не пили ни за какое другое пожелание.
КНЯРЕВСКИЙ. Друг мой, благочестие – это недопущение себя до гнева, раздражительности и обиды. Будь воздержан.
ВЕРМАН. А ты знаешь, что они прозвали нас «монахами»?!
КНЯРЕВСКИЙ. Что ж, думаю, в этом есть некая доля истины…
ВЕРМАН. Княревский, ты смеешься надо мной?! «Благочестивые товарищи-монахи»! И это говорят те, кого мы, к великому сожалению, считали своими товарищами по духу!
КНЯРЕВСКИЙ. Меня никто не поставил, чтобы судить и делить других. И тебе не советую.
ВЕРМАН. И даже не сметь осудить предательство?!
КНЯРЕВСКИЙ. Самое главное в нашем положении теперь то, чтобы сберечь себя от гордости.
ВЕРМАН. Ты прав: надо следить за собою, чтобы не начинать превозноситься. Прошу тебя: будь мне друг – наблюдай за мною и предостерегай, чтобы я не мог утрачивать чистоту моей души.
КНЯРЕВСКИЙ. Обещаю. Я всегда скажу тебе правду. Но в этом и не будет надобности, так как ты уже нашел средства спасти себя от соблазна.
ВЕРМАН. Что ты этим хочешь сказать?
КНЯРЕВСКИЙ. Ты сам сказал: надо не начинать. И если ты никогда не будешь начинать, то оно никогда и не начнется…
ВЕРМАН. Твоя правда. (Пауза.) Но… все-таки наблюдай за мною. Я боюсь, что могу быть втянут на этот путь от тех самых людей, которые должны быть мне примером. Ведь мы «должны быть покорны начальникам нашим»…
КНЯРЕВСКИЙ. Да, это правда. Но я вижу одно верное средство для того, чтобы не поддаться опасности соблазна. И ты, может быть, отгадываешь, в чем оно заключается…
ВЕРМАН. В опыте просвещенных умов.
КНЯРЕВСКИЙ. Безусловно, книжная истина важна, но…
ВЕРМАН. Vita sine litteris mors est, как говорили древние греки. Жизнь без книги мертва!
КНЯРЕВСКИЙ. Но я думаю, что надо прежде всего смотреть на богочеловека.
ВЕРМАН. И что же?
КНЯРЕВСКИЙ. Поверь, если мы не будем сводить с него наших мысленных глаз и будем стараться во всем ему следовать, то для нас нет никакой опасности.
ВЕРМАН. И он спасет нас от опасности потерять себя во всех случаях жизни?
КНЯРЕВСКИЙ. Да! ведь он с нами, и мы в нем, и он в нас.
Доносятся смех и крики шумного застолья.
ВЕРМАН. Почему тебя не было на праздничном обеде?
КНЯРЕВСКИЙ. Присядем. Разговор нам предстоит нелегкий. (Пауза.) Николай, я должен известить тебя о дальнейших своих намерениях. Я сочел для себя невозможным инженерную и военную карьеру и решил удалиться от нее, (предваряя жестом возражение Вермана) несмотря на то, что она могла мне очень улыбаться.
ВЕРМАН. Скажи, что ты зачем-то зло шутишь надо мною!
КНЯРЕВСКИЙ. Решение это твердое, и я от него не отступлюсь.
ВЕРМАН. Но если служить честно…
КНЯРЕВСКИЙ (прерывая). Служить честно – это значит одно: постоянно поперечить всем желающим наживаться. Это значит порождать распри и несогласия, без всякой надежды отстоять правду. Посвятить себя не благому служению, а противодействию царствующим злоупотреблениям. Я понял, что это подвиг, требующий такой большой силы, какой я в себе не нахожу.
ВЕРМАН. И поэтому решился бежать?!
КНЯРЕВСКИЙ. Я не хочу ни обворовывать государство, ни убивать людей.
ВЕРМАН. Но можно не воевать оружием, можно служить приготовлением средств к войне, возводить обороны.
КНЯРЕВСКИЙ. Я удаляюсь от войны не из боязни смерти. Военное дело в любом его проявлении несовместимо с моими убеждениями.
ВЕРМАН. Твоя самовольная отставка будет выглядеть странно, незаконно… даже постыдно! Тебя могут представить трусом!
КНЯРЕВСКИЙ. Я не в силах изменить ни строгое осуждение, ни укоризны трусостью. Но поверь мне, Николай, все это нисколько не уязвит моих чувств. Я стремлюсь уйти от житейских соблазнов к возвышенному идеалу чистой жизни.
ВЕРМАН. Ты о чем, Дмитрий?
КНЯРЕВСКИЙ. Я ухожу из мира в монастырь. (Пауза.) Как видишь, наши товарищи не так уж были не правы.
ВЕРМАН. Почему я, твой самый близкий товарищ, узнаю об этом только сейчас?
КНЯРЕВСКИЙ. Я знал, что мое решение разлучит нас, и не хотел омрачать последние месяцы нашей дружбы мыслями о неотвратимости разлуки.
ВЕРМАН. Я тоже религиозен, ты знаешь. Но скрыться под рясу монаха… бежать от службы…
КНЯРЕВСКИЙ. Не столько от службы, сколько от уничижающего выбора.
ВЕРМАН. Я не хочу бежать от жизни в свете. Напротив, я хочу бороться со злом – хочу внести посильную долю правды и света в жизнь!
КНЯРЕВСКИЙ. Ты встаешь на трудный путь, где неминуемо наживешь себе много недоброжелателей и врагов. Но тем я более рад твоей решимости следовать этим путем.
ВЕРМАН. Ты знаешь, я совершенно неожиданно для себя получил сегодня перевод из Петербурга в Варшаву. По мнению инспектора ведомства, как способный инженерный офицер. Выезжаю уже завтра.
КНЯРЕВСКИЙ. Ну что ж, есть замечательный повод устроить нам свой праздничный ужин, посадив за один стол гражданскую и религиозную добродетель. Пойдем, мой товарищ, пожелаем друг другу доброго пути и поднимем бокалы за свои идеалы, которым будем верны.
Уходят.

Сцена 5
Татарский стан в степи. У юрты в татарской тюбетейке сидит Г о л о в а н. Появляются несколько т а т а р.
ТАТАРИН (на ломаном русском). Зачем, Иван, уходил от нас? Степь ровный, дорога нет. Вода нет. Как лис, птица сырой ел. Три дня шел. Упал без сил. Нехорошо, Иван. Ты нам приятель будь. Ты с нами в степи живи и полезный человек будь – кони лечи, нас лечи.
Голован пытается встать и со стоном падает.
ГОЛОВАН. Что же это вы со мной, азиаты проклятые, устроили?! Зачем в пятки щетину пихнули.
ТАТАРИН. Степь большой. Чтоб не ушел от нас.
ГОЛОВАН. Вы бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой быть, что ступить не могу.
ТАТАРИН. А ты укырга, укырга, Иван. (Татары поднимают Голована под руки, поддерживая, помогают ему ступать.) На нога не ступай. Коряка, коряка ходи.
Голован проходит несколько шагов.
ТАТАРИН. Хорошо, хорошо ходишь, Иван.
ГОЛОВАН (садясь на землю). Тьфу вы, подлецы!
ТАТАРИН. Ничего, Иван, ничего. Бу пустой дела. Зачем обижаешься?
ГОЛОВАН. Какое же это пустое дело – так человека испортить, да еще чтобы не обижаться?
ТАТАРИН. Тебе, Иван, теперь трудно быть. Бери себе еще Наташа.
ГОЛОВАН. У меня уже есть одна.
ТАТАРИН. Еще бери. Мы тебе хороший Наташа дадим. Какой хочешь, выбирай.
ГОЛОВАН. Что мне их выбирать: одна в них во всех польза. Отстаньте, черти.
ТАТАРИН. Ты, Иван, теперь совсем наш. Добро будь – и мы тебе добро будем. Уважать будем и хороший Наташа дадим. У тебя Наташа один, а мы тебе много дадим.
ГОЛОВАН. На что мне их больше-то?!
ТАТАРИН. Больше Наташа хорошо. Они много Колька родить. Ата будешь.
ГОЛОВАН. Татарчат неправославных растить? У, изверги. Сил моих нет на вас смотреть. Уйдите с глаз долой!
Т а т а р ы, осуждающе качая головами и переговариваясь, уходят. Из юрты выглядывает жена Голована, молодая татарочка.
ГОЛОВАН. Ну, что глядишь? Иди помогай мужу спасенья искать. (Разматывает тряпки на ступнях. Татарочка натирает Головану ступни.) У, как страшно тело палит! Хороша едкая земля. И как ты только догадалась у этих скупщиков из Хивы порошок для фейерверка стащить? Верно, думала, что деньги там? (Татарочка вопросительно смотрит на Голована.) Ничего, ничего, заматывай ноги-то давай. Иногда жалею я, что ни слова ты по-моему не понимаешь. Ведь не знаешь ты, басурманская дочь, что не лечила ты меня, а пятки едкостью растравливала, чтобы щетину вывесть. Иль догадываешься все же, а?.. Хитрое дело – татарина перехитрить. Вот обмогнусь и уйду. И поминай как звали. Только случай бы выпал… (Татарочка усаживается рядом с Голованом, слушает, иногда ласково поглаживая его.) Такая тоска со мной делается, девка, что мочи нет. Особенно по вечерам. Гляжу на степь – простор, краю нет... И глубине тоски дна нет. Вспомнишь крещеную землю и заплачешь… И памятное с детства житье пойдет вспоминаться… И понапрет на душу, что ты от всего этого счастия отлучен, и живешь невенчанный, и умрешь неотпетый… Вот конь какой – вроде и объезженный, а в неволе гибнет. А человек разве эдак, без родной земли, не гибнет?.. (Пауза.) Вот ведь кони – ужасно они степную волю любят. Половина даже, бывало, подохнет, а воспитанию не поддаются: стоят на дворе – шарахаются, а всё только на небо, как птицы, глазами косят. Даже инда жалость, глядя на иного, возьмет, потому что видишь, что вот так бы он, кажется, сердечный, и улетел, да крылышек у него нет…
Татарочка сочувственно смотрит на Голована, потом пытается развеселить его: тормошит, срывает с головы тюбетейку, смеясь, бегает вокруг Голована. Тот сначала недовольно отбивается от нее, потом постепенно вовлекается в потеху. В это время входят несколько татар. Голован и татарочка замечают их не сразу. Увидев пришедших, татарочка прячется в юрту.
ГОЛОВАН. Что такое?
ТАТАРИН. С твоей стороны два мулла пришел. Далеко идут свою веру дать.
ГОЛОВАН. Где они?
Татарин подает знак. Вводят двоих миссионеров. При виде их Голован крестится и кланяется им.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Видите! Видите? Как действует благодать! Вот она уже одного вашего коснулась, и он обращается от Магомета!
ТАТАРИН. Ялган! Бу ваш Иван.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Отриньте нечистые помыслы свои!
ГОЛОВАН. Да русский я! (Срывает тюбетейку.) Отцы духовные, смилуйтесь! Выручите меня отсюда! Я здесь который год в плену томлюсь!
ТАТАРИН. Ты, Иван, сам с нами в степь бежал.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Не искушай мою душу ложью своей.
ГОЛОВАН. Да какая ж ложь! Видите, как изувечен: ходить не могу. А что сбежал – так по случаю вышло. Спасения ради. За Пензой ярмарка стояла, а татары на ней затею свою затеяли – за коней пороться. Кто кого нагайкою запорет, того и конь. Ну я татарина одного и запорол до смерти.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Так ты азиата убил?
ГОЛОВАН. А разве лучше бы было, если бы он меня засек?
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Он тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он иновер. А тебя по христианству надо судить.
ГОЛОВАН. Вот и русские тогда на меня так же взъелись. Но ведь дело-то по уговору было, на честном бою. Татары – те ничего: ну, убил и убил. И пришлось мне с ними бежать, чтобы в полицию не угодить.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. То есть спасли они тебя?
ГОЛОВАН. Да, в степи, в Рынь-песках, скрыли.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Что же ты ропщешь теперь?
ГОЛОВАН. Так нельзя азиатам подданных русского царя насильно в плену держать.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Ты раб Божий, и что делать, терпи, ибо и по апостолу Павлу, рабы должны повиноваться.
ГОЛОВАН. Отцы-благодетели, да как же так! Я ведь такую жестокую участь претерпеваю! Смилостивитесь!
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Нет у нас такой возможности из плена тебя вызволять.
ГОЛОВАН. Выкуп за меня им дайте, а я вам служить пойду.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Нет у нас выкупа, сыне.
ГОЛОВАН. Тогда попугайте их, отцы духовные, нашим царем!
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Пугать нам неверных не позволено, потому что они и без того люди лукавые и непреданные, и с ними из политики мы вежливость соблюдаем.
ГОЛОВАН. Так что же мне из-за этой политики тут целый век у них и пропадать?
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. А что же, все равно, сыне, где пропадать, а ты молись: у бога много милости, может быть, он тебя и избавит.
ГОЛОВАН. Молился я. Только отчего же мне от этих молитв никакой пользы нет?
ВТОРОЙ МИССИОНЕР. А ты не отчаивайся, ибо это большой грех.
ГОЛОВАН. Да я не отчаиваюсь, а только … что же молить, когда ничего от того не выходит.
ВТОРОЙ МИССИОНЕР. Так ведь бог дает не то, что человек хочет, а то, что человеку надо.
ГОЛОВАН (внимательно смотрит на второго миссионера). Словно видел я тебя, старик, когда-то… А вот где, не припомню…
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Молись и помни, что ты уже христианин, и потому о тебе нам хлопотать уже нечего. Твоей душе и без нас врата в рай уже отверзты.
ГОЛОВАН. Видно, больно широки врата, раз вы спомочь мне отказались. (Второму миссионеру.) Как же это вы так… Мне это очень обидно, что вы русские и земляки, и ничего пособить мне не хотите.
ПЕРВЫЙ МИССИОНЕР. Вот эти (указывает на татар) во тьме будут, если мы их к нашей вере не присоединим. Так за них должны мы хлопотать!
ВТОРОЙ МИССИОНЕР. И в Писании сказано: «И ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве. Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!»
ТАТАРИН. Эй, нехорошо говоришь. Кереп кит моннан! Давай уходи!
Миссионеры уходят в сопровождении татар.
ТАТАРИН. Эх, Иван, плохо тенге просил. Надо ясак брать.
ГОЛОВАН. Так нет при них ничего!
ТАТАРИН. Степь большой, в степи прятали. Пытать будем – узнавать будем. Крест на лбу вырезать будем. (Уходит.)
ГОЛОВАН. Эх, земляки, не захотели вы за меня похлопотать. И я осудил вас. А теперь вы венец страдания примите! Простите меня ради Христа, что посмел осудить вас, что ни помочь вам, ни мук ваших облегчить не в силах!
Из юрты выглядывает татарочка.
ГОЛОВАН. Что, егоза, напугали они тебя? (Татарочка выносит из юрты и расставляет посуду для обеда.) В веру вас обращать приходили. Только ведь все это без пользы без всякой. Вас, азиятов, надо в веру приводить со страхом, чтобы вы тряслись от перепуга. Азият смирного бога без угрозы ни за что не уважит и проповедников побьет. (Пауза.) Где ж я старика этого видел… не припомню… «И ниспадал огонь Господень… и народ пал», говоришь… (Татарочке.) А ну-ка! тащи сюда ящик, который у скупщиков скрала. (Татарочка не понимает. Объясняет ей жестами). Ящик, ящик тащи… Ну, пятки, пятки терли.
Татарочка убегает в юрту и вытаскивает оттуда ящик. Голован разбирает его содержимое.
ГОЛОВАН. Огонь Господень, говоришь… Будет вам огонь!..(Берет что-то из ящика.) Мать Пресвятая Владычица, Николай Угодник, лебедики мои, голубчики, помогите мне, благодетели! (Ковыляя, уходит.)
Раздается шум, потом грохот фейерверка. На сцене появляются татары с криками «Алла! Алла!». Следом за ними – Голован с горящим фейерверком в руке.
ГОЛОВАН (размахивая фейерверком). Парле-бьен-комса!..
Татары падают перед ним на колени лицом вниз. Голован ходит вокруг них.
ГОЛОВАН (размахивая фейерверком). Шире-мир-ферфлюхтур!.. Мин-адью-мусью!!
Один из татар поднимает взгляд на Голована, потом снова прячет лицо и делает знак рукой.
ГОЛОВАН. Ну, что? признавайся, чего тебе, проклятому: смерти или живота?
ТАТАРИН. Живота, живота, Иван!
Все татары начинают кивать и просить.
ГОЛОВАН. На какой конец я вас должен животом жаловать? За что мне вас прощать?
ТАТАРИН. Нехорошо делать. В твой бог не верить. Мулла пытать.
ГОЛОВАН. Ну уж нет! Не прощу ни за что! (Зажигает новый фейерверк.)
ТАТАРИН. Тугелутеру! Не убивай!
ГОЛОВАН. Еще одна минута, и я погублю вас всех! Парле-бьен-комса!..
ТАТАРИН. Не убивай, Иван!
ГОЛОВАН. Если не хотите в бога моего верить…
ТАТАРИН. Верить бога! Верить!
Татары повторяют: «Верить! Верить!»
ГОЛОВАН. Все под моего бога согласны подойти?
ТАТАРИН. Да, Иван!
На него глядя, кивают все остальные.
ГОЛОВАН. Становитесь на колени в ряд!
Татарин показывает остальным, что просит сделать Голован. Татары, торопясь, толкая друг друга, располагаются перед Голованом. Он хватает кувшин и начинает поливать водой головы татар.
ГОЛОВАН. Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа! Я, грешный, ничтожный раб божий Иван, обращаю в веру Христову иноверцев! «Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли. И в Иисуса Христа, единственного Его Сына, Господа нашего»! (Наклоняет к Татарину, берет за подбородок, пристально глядя в глаза.) А теперь идите в юрты. И три дня не выходить из них! Молитесь, чтобы Бог принял вас!
ТАТАРИН. Как молить? Учить, Иван!
ГОЛОВАН. Некогда мне вас учить, нужно бога огня усмирять. По-старому молитесь. Но только Аллу называть не смейте! Вместо него Иисусы Христа поминайте!
ТАТАРИН. Хорошо, Иван.
ГОЛОВАН (разжигая новый фейерверк). Прячьтесь в юрты! Три дня там сидеть! Так бог велит! А не то покарает вас!
Т а т а р ы убегают.
ГОЛОВАН. Ну, и мне пора. (Замечает около юрты съежившуюся татарочку.) Замертвела совсем со страху. (Гладит ее по голове.) Ничего-ничего… Прощай, егоза. (Надевает ей тюбетейку со своей головы. Уходит.)

Сцена 6
Квартира. За столом четыре инженерных офицера играют в карты.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Господа, играем сегодня на чистые, не на мелок.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Тогда я по маленькой. А то с вами в два счета обкартежишься.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Мой выход, господа! Два с боку!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. А если прикуп?!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Туз, король сам-четвёрт пик.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Туз с валетом и девяткою треф.
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Король, дама с десяткой бубён.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Эх, просолил туза!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. А ты не выкозыривай.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Держу десять рублей мазу!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Пас!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Дублет!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Видимо, я продулся…
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. А ты не подсиживай. Господа, пересчитаем взятки.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Кстати, о взятках. Казначей рассказал мне сегодня презабавный анекдот, который случился с Верманом.
Заходит В е р м а н, но, услышав свое имя, останавливается и слушает разговор незамеченным.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Что ж такое?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Верман пришел в казначейскую, получил следовавшие ему казенные деньги. Что-то около сорока рублей. И тут казначей подает ему пачку ассигнаций, перетянутых желтой бумажной полоской… (Офицеры понимающе кивают. Второй офицер изображает в лицах.) А он: «Что это такое?» Казначей: «Это деньги». – «Какие?» – «Государственные ассигнации». – «Сколько же их здесь?» – «Об этом не говорят. Но можете сосчитать. Тут четыреста рублей». – «И они мои?!» – «Да, ваши». – «Решительно не понимаю!» – «Ну, так не понимайте».
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. И что Верман?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Пожал плечами и вышел.
Офицеры смеются.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Дурак-человек!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Дачку надо брать и не любопытствовать, сколько в пачке.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Вот именно. Веруй начальству, а не испытуй. Верующему приложится, а у испытывающего отнимется. Все здраво рассуждающие люди…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР (перебивая). Вот именно – здраво! Что к Верману никоим образом не относится. Ведь наш чудак на публику, негодуя, начал рассказывать, какую «оскорбительную штуку» хотел с ним проделать казначей. Что он-де, негодяй, соблазнял его на честном пути бескорыстного служения. А потому нужно организовать союз в поддержку честности.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Глаголом жег сердца людей! (Смеются.)
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. А когда был высмеян товарищами, что шутку принял за серьезное предложение артельной взятки, возмутился и пошел требовать от казначея объяснений. И в пылу гнева чуть не ударил его.
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Удивительный чудак.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Дрянной и беспокойный человек.
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Система самовознаграждения поставлена в нашем управлении самым правильным образом, а этот помешанный делает что-то совершенно неудобное и даже обидное.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Прошел слух: доносные письма в Петербург отправляет, что узнал-де о преступном сговоре.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Дурак! Опасный и неприличный дурак.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Во избежание скандала от него надо бы избавиться.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Невозможно-с.
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Почему это?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Протекции! И какие протекции! Из Петербурга его рекомендовали. А здесь за него просил архиерей. И сам Иван Иваныч!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. При таких протекциях всякий себе карьеру сделает.
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Я слышал, что он уже другого места просит.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Каков молодец! Беспокоить главного начальника и архиерея!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Хитрая бестия! Трется попасть в амишки! На пути… Как там?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Бескорыстного служения. (Смеются.)
Входит Верман.
ВЕРМАН. Господа, я все слышал! К несчастью…
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Тем лучше для всех. (Офицерам.) Продолжим игру, господа.
Офицеры вновь берутся за карты.
ВЕРМАН. Как это так скоро и так просто? Я не сделал ничего дурного, а меня вышвырнули, как кошку за хвост… Господа, я требую объяснений!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР (Верману). Вам невесть что представляется, и вы бросаетесь на добрых людей.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Пустое, господа! (Верману.) Что же это вы делаете, господин Верман? Доносы пишите?
ВЕРМАН. Я не делал ничего такого, за что меня можно было бы укорить в честолюбии или в неблагородстве.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Отличиться, что ли, хотите? А ведь вы имели место присмотреться. Так вы разве не видите, что все по одному делу в докладный день представляют. А вы?
ВЕРМАН. Пять или шесть.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. А для чего вы тащите пять или шесть?
ВЕРМАН. Сколько поручают, столько и представляю.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. А разве это по чести?
ВЕРМАН. У меня много свободного времени, и я успеваю.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Да мало ли что вы успеваете!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Вы вон и вина не пьете, и в карты не играете. Нельзя же требовать, чтобы так жили все.
ВЕРМАН. Кто хочет прожить честно, тот не должен быть транжиром и мотом. Он даже не должен стыдиться быть нищим!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Господин Верман возомнил себя Дон Кихотом! (Третий и четвертый офицер смеются.)
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Если вам в тягость ваше свободное время, можете найти для себя какое угодно занятие, только не быть выскочкой против товарищей.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Которых вы очень обидели своим фанфаронством.
ВЕРМАН. Господа, честь велит мне стоять на своем и не поддаваться!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Господа, продолжим!
Офицеры продолжают игру, не обращая на Вермана внимания.
ВЕРМАН. Мы начинаем век иженерии! И начинаем его со славою! И имя русского инженера будет воспрославлено! Как сказал Вольтер, прогресс – это закон природы!
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Дрогнули вещие струны пророческой арфы! (Смеются.)
ВЕРМАН. А что же вы?!
ЧЕТВЕРТЫЙ ОФИЦЕР. Господа, мой выход!
ВЕРМАН. А вы в обычае своем люди очень простые. Много едите и много пьете.
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. На три туза иду по банку.
ВЕРМАН. Забираете все, что есть самого лучшего и дорогого. Платите за все, не торгуясь и даже не считая, что действительно взято…
ТРЕТИЙ ОФИЦЕР. Шестерка треф, валет бубей.
ВЕРМАН. …а что бессовестно просчитано и проиграно!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Девятка, дама пик.
ВЕРМАН. Это не вы, а я отказываю вам в товариществе! Я не могу обманывать себя. Прощайте, господа! (Уходит.)
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Тузовая коронка!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Это авантаж!
ПЕРВЫЙ ОФИЦЕР. Какой же обман, господа? Банк мой. По новой партии, господа?

Сцена 7
Кабинет архиерея Антония. А р х и е р е й сидит за столом, работая с бумагами. Входит В е р м а н.
АРХИЕРЕЙ. А, сын мой. Рад, рад вас видеть. Присаживайтесь.
ВЕРМАН (оставаясь стоять). Ваше преосвященство, зачем… зачем вы просили за меня?
АРХИЕРЕЙ. Хм… Во время наших бесед я сразу уразумел, что вы, восторженное дитя, – человек, совсем не пригодный к жизни между людьми бойцовской породы. Вследствие этого я нашел необходимым принять участие в вашей судьбе здесь, в Варшаве.
ВЕРМАН. И притом моя петербургская рекомендация…
АРХИЕРЕЙ. Что ж, при младенческой душе вы весьма умны и проницательны. Да, как русскому православному викарному архиерею мне надлежит дорожить связями в Петербурге.
ВЕРМАН. Я чувствую над собой нечто демоническое и ужасное, подобное тому, что ощущают некоторые люди, проезжая над пропастью.
АРХИЕРЕЙ. Надо хранить бодрость духа во всяких положениях.
ВЕРМАН. Я словно чувствую неотразимую тягу броситься в зияющую бездну, мимо которой нимало не тесно было бы пройти… если бы не влекло туда… и я один… все становится хуже… Нет возможности честного и усердного труда…
АРХИЕРЕЙ. Я осведомился у Ивана Ивановича, как вы служите. Он сам очень доволен вами. Но сожалеет, что вы очень неудобно поставили себя со всеми товарищами. В чем дело?
ВЕРМАН. Это совершенно верно: начальство относится ко мне теперь лучше, чем товарищи.
АРХИЕРЕЙ. Отчего?.. Для чего вы такой зломнительный? Нехорошо иметь мрачный взгляд на жизнь. В ваши цветущие годы жизнь должна человека радовать и увлекать.
ВЕРМАН. Возможно ли радоваться, когда…
АРХИЕРЕЙ (перебивая). Возможно, вы сами себе создаете какое-то особенное, нелюбимое положение между товарищами.
ВЕРМАН. Не гожусь, не подхожу…
АРХИЕРЕЙ. Ну вот… Это нехорошо.
ВЕРМАН. Да; но чтоб они относились ко мне хорошо, – надо, чтоб я сделал… то… что совсем нехорошо.
АРХИЕРЕЙ. Что же это?.. Неужто вольномыслие?
ВЕРМАН. О нет! Я ничего не знаю о вольномыслии.
АРХИЕРЕЙ. Так что же? (Пауза.) Верно, берут?
ВЕРМАН. Я ничего говорить не буду.
АРХИЕРЕЙ. Если это, то ведь что инженерия, что финансерия – это такие ведомства, где все берут.
ВЕРМАН. Зачем же? Для чего это так?
АРХИЕРЕЙ. Для чего берут-то?
ВЕРМАН. Да!.. Ведь это подло! Неправильно это?
АРХИЕРЕЙ. А кто знает, как правильно?
ВЕРМАН. Вот я читал…
АРХИЕРЕЙ (прерывая). Не все книжным умом познается. Нам ли судить, что по-правильному, а что – нет. (Пауза.) Значит, поладить не можете?
ВЕРМАН. Не могу, ваше преосвященство, я к этому совсем от природы неспособен.
АРХИЕРЕЙ. Ну, способности тут не много надо.
ВЕРМАН. Взятка, мне руку прожжет.
АРХИЕРЕЙ. Прожечь не прожжет, а… нехорошо. Но дерзости не надо себе дозволять.
ВЕРМАН. Ах, ваше преосвященство, какие дерзости! Они сами выводят из терпения, сами обижают, а потом лгут и сочиняют.
АРХИЕРЕЙ. Да, но все-таки на службе надо уживаться.
ВЕРМАН. Как говорили древние, tertium nоn datur. Третьего не дано. Я не вижу никакой возможности уживаться с такими людьми и буду проситься в другое место.
АРХИЕРЕЙ. И на другом месте встретите то же самое, ибо и там тоже будут люди.
ВЕРМАН. Но не все же люди одинаковы!
АРХИЕРЕЙ. Да, иногда бывает и отмена.
ВЕРМАН. Я верую встретить иное!
АРХИЕРЕЙ. Ну, веруйте… посмотрите. А совет мой таков: «вперед очень быстро не устремляйтесь, да инии не возропщат, и позади не отставайте, да инии не вознепщуют».
ВЕРМАН. Да что мне иные?! Я на своем пути во тьме.
АРХИЕРЕЙ. Надо держать серединку на половинке – себя блюсти и ближнего не скрести. А в заключение всего афоризм: не укоряй, и не укорен будеши, а укоришь других – укорят и тя.
ВЕРМАН. Так укоров ли бояться, если по чести жить нельзя?!

Сцена 8
Верман один. Пишет письмо.
ВЕРМАН. Друг мой Княревский! Дорогой брат мой! Позволь мне называть тебя так, хоть и слышал, что стал ты прекрасный игумен и тем нашел своё призвание. Тебе одному могу и хочу признаться в своих мыслях. Жизнь меня обманула! Пришел я к мысли, что жить у нас честно очень трудно и даже невозможно. Напрасны в таком случае все книги, все учения... Может, у других народов выгодно быть честным, а у нас нет. У нас с умом и с честностью обходятся несравненно суровее и беспощаднее, чем с бездарностью и с искательством. У нас с честностью можно только страдать и пресмыкаться. (Пауза.) Я все изжил, еще почти не начиная жить. Если бы у меня был сын, я бы теперь уже не знал, как его воспитывать. Чтобы он не был несчастлив, надо, чтобы он не был очень честен и на все был сговорчив. От этого я никогда не буду иметь своей семьи. (Пауза.) На честных людей хорошо любоваться со стороны, как на героев романов. Но мучительно заставлять близкого человека переносить все в его собственной коже. Задумываюсь даже, стоит ли жить и самому? Я не вижу смысла жить в том ужасном сознании, что чести и настоящему благородству нет места в русской жизни… Этого никто один исправить не может, а при этом честно жить невозможно…

Сцена 9
Трактир. За столом сидит Голован, не спеша пьет чай. Гурьбой входят цыгане, поют, что-то выкрикивают. С ними – Князь. Заметив Голована, отделяется от цыган и торопливо садится к нему за стол.
КНЯЗЬ. Ну что, почти полупочтеннейший мой Иван Северьяныч! Каковы ваши дела?
ГОЛОВАН. Мои дела, слава богу, хороши. А как ваше сиятельство?
КНЯЗЬ. А мои так довольно гадки.
ГОЛОВАН. Что ж такое? Верно, опять вчера продулись?
КНЯЗЬ. Вы изволили отгадать, мой полупочтеннейший, продулся я-с, продулся.
ГОЛОВАН. А на сколько вашу милость облегчило?
Князь, озираясь, шепчет Головану на ухо.
ГОЛОВАН. Продрать бы ваше сиятельство хорошо, да некому.
КНЯЗЬ. То и есть, что некому.
ГОЛОВАН. А ложитесь вот на скамью, а я вас постегаю. С превеликим удовольствием.
КНЯЗЬ. Дай-ка лучше мне из расходных денег на реванжик: я пойду и отыграюсь.
ГОЛОВАН (поправляя на груди рубаху). Покорно вас благодарю, но нет уже. Играйте, да не отыгрывайтесь.
КНЯЗЬ (смеясь). Как, благодаришь! (Строго.) Не забывайся, прекрати надо мною свою опеку и подай деньги!
ГОЛОВАН. Нет денег. Все деньги на овес роздал.
КНЯЗЬ. Как все? Я ж тебе пять тысяч на сохранение отдал?
ГОЛОВАН (опять поправляет на груди рубаху). И я ваши деньги от вас же и должен соблюсти.
КНЯЗЬ. Прошу вас не забываться, Иван Северьяныч! Это вы у меня в услужении, и деньги мои попрошу мне вернуть-с.
ГОЛОВАН. Служил я вам три года, но не как раб и наемник, а как друг и помощник. В полной откровенности и уважении. Не дам денег. Хоть убейте.
КНЯЗЬ. Кончено-с! Вы у меня, полупочтеннейший, более не служите!
ГОЛОВАН. Ну и что, и прекрасно. Пожалуйте мой паспорт.
КНЯЗЬ. Хорошо-с, завтра получите ваш паспорт.
ГОЛОВАН. Завтра ведь опять благодарить будете, что имел я характер и на реванж денег не дал.
КНЯЗЬ. Эх, раз не реванж, так к цыганам дорога. Говорят, цыганка красоты особенной в наших краях объявилась. Прощайте-с, мой премного-малозначащий. Ваш князь делает новый выход! (Присоединяется к цыганам. Уходят.)
В трактире появляется шумная компания мужиков. Все изрядно навеселе. Среди них – Старик. Над ним подтрунивают, дают легких тумаков. Голован сначала не обращает на них внимания, не спеша попивает чай. Потом начинает присматриваться к Старику.
СТАРИК. Вы еще знаете ли, кто я такой? Ведь я вам вовсе не ровня!
Мужики смеются над Стариком.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Видали мы, как ты на ярмарке таскался и у господ пособия себе просил.
СТАРИК. По-французски просил!
ВТОРОЙ МУЖИК. Проходимец ты!
СТАРИК. У меня свои крепостные люди были, и я очень много таких молодцов, как вы, на конюшне для одной своей прихоти сек.
ТРЕТИЙ МУЖИК. Что ж тогда по миру ходишь? Промотался в карты, небось?
СТАРИК. А что я всего лишился, так на это была особая божия воля, и на мне печать гнева есть, а потому меня никто тронуть не смеет!
ПЕРВЫЙ МУЖИК (поддавая Старику тумаков). Еще как смеет! (Мужики смеются.)
СТАРИК. Я в каретах ездил и на дуэлях убивал. И один раз к губернаторше голый приехал!
Мужики хохочут.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Препустейший человек.
СТАРИК. Ныне я за свои своеволия проклят, и вся моя натура окаменела. И я ее должен постоянно размачивать. А потому подай мне водки! Я за нее денег платить не имею, но зато со стеклом съем.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Ну, старик, ты шарлатан! Подайте ему водки!
Половой приносит Старику рюмку водки. Мужики внимательно за ним наблюдают. Старик выпивает, подносит рюмку ко рту, и она странным образом исчезает.
МУЖИКИ. Где рюмка-то?!
СТАРИК. Съел-с!
МУЖИКИ. Надувала! Спрятал рюмку! А ну тряси его!
Мужики с хохотом пытаются поднять Старика вверх ногами. Голован выходит из-за стола, отстраняет от Старика мужиков.
ГОЛОВАН. Благородный человек, а за свое усердие к вину утробой жертвуешь. (Берет с подноса у полового еще рюмку водки, подает Старику.) Пей и иди с богом.
СТАРИК. Гран-мерси. (Выпивает.) Не зря меня дорожка в этот трактир привела. Видно, что ты из других людей, не то, что эти свиньи. И буду рад с тобой поговорить.
Голован и Старик усаживаются за стол. Компания мужиков располагается в стороне, выпивают, ведут свои разговоры.
СТАРИК. Что это ты… чай пьешь?
ГОЛОВАН. Хочешь, и ты со мной?
СТАРИК. Спасибо, только я чай пить не могу.
ГОЛОВАН. Отчего?
СТАРИК. У меня голова не чайная, у меня голова отчаянная! Вели мне вина подать!
Голован делает половому знак, тот приносит графин водки.
СТАРИК (наливая). Как видишь, вышел я ничтожеством и ото всех презираем. А думаешь, это легко, чтобы вечно пить и рюмкою закусывать? (Выпивает.) Это очень трудное, братец, призвание. И для многих даже совсем невозможное. Но я свою натуру приучил, потому что вижу, что свое надо отбыть, и несу.
ГОЛОВАН. Зачем же этой привычке так уже очень усердствовать? Ты ее брось.
СТАРИК. Нет, братец, мне этого бросить невозможно.
ГОЛОВАН. Почему же?
СТАРИК. Мне этого мои христианские чувства не позволяют. (Выпивает.)
ГОЛОВАН. Как это христианские чувства не позволяют этакую вредную пакость бросить?
СТАРИК. Если я эту привычку пьянствовать брошу, а кто-нибудь ее поднимет да возьмет: рад ли он этому будет или нет?
ГОЛОВАН. Думаю, не обрадуется.
СТАРИК. Вот то-то и есть. Пусть это мучение на мне кончится. Я был немилостивый и людей мучил, в карты крепостных проигрывал; матерей с детьми разлучал; жену богатую со света сжил. И, наконец, будучи во всем сам виноват, еще на бога возроптал…Он меня и наказал… Теперь я только одного себя гублю. И в этом все мое счастье и спасение. (Выпивает.)
ГОЛОВАН. Вот уж не думал, что в пагубной страсти можно счастие находить.
СТАРИК. А ты, любезный друг, никогда никем не пренебрегай, потому что никто не может знать, за что кто какой страстью мучим и страдает. Мы, одержимые, страждем, а другим зато легче.
ГОЛОВАН. Как ты всё, старик, повернул!
СТАРИК. Вот ты какую страсть имеешь, то сам ее не бросай, чтобы другой не поднял и не мучился. А ищи такого человека, который бы добровольно с тебя эту слабость взял.
ГОЛОВАН. Ну, где же возможно его найти!
СТАРИК. Такой человек перед тобою! У меня ведь, брат, большое дарование: я вот, видишь, – я сейчас пьян… Так или нет: пьян я?
ГОЛОВАН. Пьян.
СТАРИК. Ну, теперь отвернись на минуту и прочитай в уме «Отче наш».
Голован отворачивается, шепчет про себя.
СТАРИК. А ну-ка погляди теперь на меня?
Старик принимает трезвый вид.
ГОЛОВАН. Что же это за секрет?
СТАРИК. Это называется магнетизм. Такая воля особенная человеку дарована. Я, если захочу, сейчас могу остановиться и никогда не стану пить. (Выпивает.)
ГОЛОВАН. Так остановись!
СТАРИК. Но я этого не хочу, чтобы другой кто-нибудь за меня не запил, а я, поправившись, чтобы про бога не позабыл. Но с другого человека я могу запойную страсть в одну минуту свести.
ГОЛОВАН. Так сделай милость, сведи с меня!
СТАРИК. А ты разве пьешь?
ГОЛОВАН. Пью. Временем даже очень усердно пью.
СТАРИК. Ну, так я тебя за твое угощение отблагодарю: все с тебя сниму и на себя возьму.
Старик делает половому знак, тот приносит графин водки и две рюмки. Старик разливает водку, одну рюмку ставит перед Голованом.
ГОЛОВАН. Я пить не стану.
СТАРИК. Тссс! силянс! молчать! Ты теперь кто? – больной. А я – лекарь, и ты должен мои приказания исполнять и принимать лекарство. (Водит руками над рюмкой Голована.) Шу, силянс… атанде. Пей! (Голован, поколебавшись, выпивает.) Вкусна или горька?
ГОЛОВАН. Не знаю, как сказать…
СТАРИК. А это значит, что ты мало принял. (Наливает снова, машет руками. Голован выпивает.) Эта какова?
ГОЛОВАН. Эта что-то тяжела показалась.
СТАРИК (наливает и машет руками). Пей.
ГОЛОВАН (пьет). Эта легче. (Уже сам берется разливать.)
Компания мужиков с шумом покидают трактир. Старик и Голован уже изрядно пьяны. Голован время от времени прикасается к рубахе на груди, что-то поправляет за пазухой.
СТАРИК. Шу, силянс! Любовь – наша святыня!
ГОЛОВАН. Пустяки.
СТАРИК. Мужик ты и подлец, если ты смеёшься над священным сердца чувством и его пустяками называешь.
ГОЛОВАН. Да, пустяки оно и есть.
СТАРИК. Да ты понимаешь ли, что такое «краса природы совершенство»?
ГОЛОВАН. Я в лошади красоту понимаю.
СТАРИК. Разве лошадь краса природы совершенство? Пойдем. (Помогает Головану подняться.) Я тебе такое пти-ком-пё представлю, что ты себя иным человеком ощутишь. Идем-идем.
ГОЛОВАН (идет, покачиваясь). Что за пти-ком-пё? (Останавливается.) Ты кто такой?
СТАРИК. Я твой довечный друг. (Ведет Голована.) Я веду тебя туда, где ты постигнешь красу природы совершенство.
ГОЛОВАН. Вдруг так и постигну?
СТАРИК. А вот пойдем, сейчас увидишь.
Проходят несколько шагов.
ГОЛОВАН. Стой! Кто ты? Говори, иначе не пойду.
СТАРИК. Ди-ка-ти-ли-ка-типе.
ГОЛОВАН. Дура, отвечай мне по-русски, кто ты такой, потому что я тебя позабыл.
СТАРИК. Ди-ка-ти-ли-ка-типе: я магнетизер.
ГОЛОВАН. Откуда ты, шельма, на меня навязался? Может, ты черт?
СТАРИК. Не совсем, а так, около того.
ГОЛОВАН. А, может, ты меня обокрасть хочешь? (Останавливается.) Ну-ка, постой. Я деньги попробую. (Достает из-за пазухи сверток, смотрит на него, засовывает обратно.) Не вор… (Идут, пошатываясь, поддерживая друг друга.) А кто ты?.. Отчего я все время позабываю, кто ты такой?.. (Уходят.)

Сцена 10
В комнате, наполненной народом, пьяное веселье. Цыгане развлекают знатных господ. Среди гостей – Голован. Он стоит в стороне. Все завороженно слушают пение цыганки Груши. Она обходит гостей с подносом, на котором стоят бокалы с шампанским. Каждый, к кому подходит цыганка, выпивает бокал и мечет на поднос деньги. Груша в ответ целует гостя и кланяется ему. Среди отмеченных вниманием цыганки Князь. Груша подходит к Головану.
ГРУША. Выкушай, гость дорогой, за моё здоровье!
Голован, не отрывая взгляда от Груши, пьет. Ставит бокал на поднос и начинает растерянно шарить по карманам.
ПЕРВЫЙ ГОСТЬ. Зачем ты, Груша, этого мужика угощаешь?
ВТОРОЙ ГОСТЬ. Нам это обидно.
СТАРИК (выглядывая из толпы). А обижаться-то нечего, вы еще не знаете, как иной простой человек красоту и талант оценить может.
ГОЛОВАН. Неужели с того, что вы меня богатее, то у вас и чувств больше?! (Достает из-за пазухи ассигнацию и кидает на поднос.) Я сей невиданной красоты скупостью не унижу!
Гости радостно приветствуют поступок Голована.
ПЕРВЫЙ ГОСТЬ. У нас таким гостям честь и место!
ЦЫГАН (усаживая Голована в первый ряд). Милости просим, господин купец! Пожалуйте наших песен послушать.
Груша снова поет. Обходя гостей, она поглядывает на Голована, тот время от времени бросает ассигнации на поднос. Из толпы в центр круга выскакивает цыган с гитарой.
ЦЫГАН. Ходи, изба, ходи, печь; хозяину негде лечь!
Цыгане и цыганки пускаются в пляс, постепенно вовлекая в него гостей. Посреди круга выступает Груша. Каждый мужчина норовит станцевать с ней, бросая ей под ноги деньги.
Голован сидит в стороне, наблюдая за этой картиной. К нему сбоку подходит Старик.
СТАРИК (указывая на Грушу). Ну что, видал?!
ГОЛОВАН. Картина!
СТАРИК. Вот где настоящая-то красота. Природы совершенство...
ГОЛОВАН. Это совсем не то, что в лошади, в продажном звере.
СТАРИК. И не гляди, что цыганка…
ГОЛОВАН. А меня как-то цыган от смерти спас.
СТАРИК. Это как?
ГОЛОВАН. Раз не стерпел я от господ унижения и решился в осиннике за гумном удавиться. Да вот случай: цыган в том лесочке оказался да петлю, на которой я повис, и перерезал.
СТАРИК. Счастливая случайность!
ГОЛОВАН. Он коней господских пришел скрасть. Вот ведь – вор и мошенник меня от греха отвел.
СТАРИК. А это-то цыганка, смотри, любого во грех введет…
ГОЛОВАН. Такая язвинка! И что ж такое она со мною сделала…
Груша, танцуя, направляется к Головану. Гусар в танце оттесняет всех от Груши и, преграждая ей путь, кидает к ее ногам шапку.
ГУСАР. Наступи, раздави, раскрасавица!
Цыганка под всеобщее одобрение несколько раз во время танца наступает на шапку, поглядывая на Голована, словно дразня его. Тот не выдерживает и пускается вокруг Груши вприсядку.
ГОЛОВАН. Что же ты, проклятая, со мною сделала!.. Красота ты моя!.. Природы совершенство!.. Ничего не жалею! Танцуй!.. (Кидает из-за пазухи по одной ассигнации под ноги Груше). Дави его! Наступай! Ходи шибче! (Постепенно входит в какой-то отчаянный азарт.) Эх, душа, гуляй вволю! (Скомкав ассигнации, бросает их под ноги Груше.) Сторонись, душа, а то оболью! (Хватает со стола бутылку, отбивает горло, пьет.)
Цыгане и гости продолжают танец, увлекая за собой Голована.

ДЕЙСТВИЕ 2
Сцена 11
Кабинет архиерея Антония. Входят А р х и е р е й и В т о р о й о ф и ц е р.
АРХИЕРЕЙ. Вы, господин офицер, изъявили желание поговорить со мной наедине.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Ваше преосвященство, я вынужден задеть-с весьма деликатный вопрос…
АРХИЕРЕЙ. Я слушаю вас.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. С недавнего времени вы изволите-с принимать самое теплое участие в судьбе одного нашего товарища.
АРХИЕРЕЙ. Я надеюсь, вы отдаете отчет своим словам.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Я преклоняюсь перед вашим благородным желанием помочь… господину Верману.
АРХИЕРЕЙ. Так в чем же дело?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. При глубоком уважении к вам посмею предупредить-с ваше преосвящество: как бы ваши снисхождения и милость к этому человеку не обернулись бедой для всех нас.
АРХИЕРЕЙ. Не понимаю вас.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Верман положительно болен.
АРХИЕРЕЙ. Молодой человек, в таком случае я советовал бы вам обратиться к полковому доктору.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Ваше преосвященство, не желаю вас огорчать, но речь идет о болезни иного свойства. Верман если и не сумасшедший, то очень близок к помешательству.
АРХИЕРЕЙ. Чтобы сметь утверждать такое, нужно иметь основания.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Он совсем не стал заниматься делом.
АРХИЕРЕЙ. Не вижу в этом беды.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Нарушает военную дисциплину.
АРХИЕРЕЙ. С этим вам уместнее обратиться к начальнику части.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Уединился, живет нелюдимом.
АРХИЕРЕЙ. Верман всегда отличался замкнутым характером.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Никому не открывает дверь, даже слуге и почтальону.
АРХИЕРЕЙ. Причиной тому может быть просто мрачное настроение.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Бормочет какие-то странности…
АРХИЕРЕЙ. Какие?
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Что потерял веру в людей.
АРХИЕРЕЙ. Ну, это чистой воды пустословие…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Этот несчастный утверждает, что встречался с самими государем и воспроизводит в точности разговор с ним.
АРХИЕРЕЙ. У молодого человека богатое, поэтическое воображение.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Во всеуслышание заявляет, что повсеместно у нас царят лицемерие, лихоимство, неуважение к честности, к уму и дарованию.
АРХИЕРЕЙ. Очень опрометчивое обобщение…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Простите меня великодушно, ваше преосвященство, но он подвергает критике … ваши архипастырские слова.
АРХИЕРЕЙ. Вот как…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Порицает без исключения все власти. Говорит о высокопоставленных лицах, что они не соответствуют своему назначению…
АРХИЕРЕЙ. Я и не подозревал о таком странном душевном недуге…
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Мы думаем, что он скрывает что-то политическое…
АРХИЕРЕЙ. Теперь я понимаю ваши опасения.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Можно ли поручать ему служебные дела? А вдруг под влиянием своего расстройства он причинит самому себе, а главное, другим серьезный вред?
АРХИЕРЕЙ. Думаю, вам следует изложить это всё своему начальству.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Оно излишне благоволит к Верману и вряд ли придаст сему факту нужное значение. К тому же стало известно, что Верман, имея связи в Петербурге, сообщает туда свои нелепые домыслы.
АРХИЕРЕЙ. Да, вы правы. Мы должны облегчить душевные страдания Вермана.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Его надо увезти куда-нибудь к родным. Под нежное, родственное попечение. Ваше преосвященство, если бы вы согласились написать письмо в Петербург и исходатайствовать Верману отпуск и средства на излечение…
АРХИЕРЕЙ. Я вмешаюсь в это дело. Но прежде хочу удостовериться о душевном здоровье этого офицера.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Смею спросить, каким же еще образом?
АРХИЕРЕЙ. У нас проездом остановился отец Игнатий, в мирскую бытность свою, говорят, приятельствовавший с Верманом. Спустя годы, устрою им встречу.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. К чему эти хлопоты?
АРХИЕРЕЙ. Значительным влиянием в епархии стал пользоваться отец Игнатий, как привел несколько монастырей в порядок. Пусть теперь игумен попробует и в миру исцелить Божьей милостью нашего страдальца.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. А если не получится?
АРХИЕРЕЙ. Тогда возникнут вполне законные сомнения в благости отца Игнатия. А беднягу с его мрачной меланхолией отправим или к родным, или «за седьмую версту» на излечение.

Сцена 12
Комната Вермана. Полумрак. Верман лежит на кровати. Входит К н я р е в с к и й, в облачении игумена. Чуть помедлив, садится на стул рядом с кроватью. Верман пристально смотрит на него, потом молча отворачивается. Молчание. Игумен осматривается, замечает на стене надпись, подходит к ней ближе.
ИГУМЕН (читает). «Quod medicamenta non sanat, ferrumsanat; quod ferrum non sanat–ignissanat; quod ignis non sanat, morssanat». Что не излечивают лекарства, то излечивает железо; что не излечивает железо, то излечивает огонь…
ВЕРМАН (прерывая). Что не излечивает огонь, то излечивает смерть!
ИГУМЕН. Гиппократ?
ВЕРМАН. Погодите, я лучше прочту вот это. (Соскакивает с кровати, находит среди бумаг на столе листок, читает.)
«Зачем я громом не владею
И этот жалкий мир не в силах раздробить!
Ах, гневу грозному я воли дать не смею
И беззаконию не властен отомстить!
Увенчанный порок над миром торжествует,
Невинной кровию алтарь его облит:
Здесь плачет истина; там клевета ликует
И друга бедного предатель сторожит.
…Где прежний образ твой, где лик первоначальный,
Дарованный тебе верховным бытием?
Нет! благ утраченных, ты только труп печальный,
Скелет, коснеющий в ничтожестве своем!»
ИГУМЕН. Кто сочинитель?
ВЕРМАН. Зачем вы пришли?
ИГУМЕН. Мне сказали: ты болен.
ВЕРМАН. Если «болезнь» заключается в том, что я потерял доверие к людям, то да – я болен!
ИГУМЕН. Будь снисходительнее к людям, Николай, и смотри шире.
ВЕРМАН. В какую из сторон, святой отец?
ИГУМЕН. Человечество – это не только те, кем мы окружены в данную минуту и в данном месте.
ВЕРМАН. Нигде ничего нет лучшего! Я изверился во всех! без исключения! «Быть честным — по нашим временам значит быть единственным из десяти тысяч». Помните? Шекспир! Честному человеку у нас жить нельзя. Отраднее умереть. (Ложится на кровать.)
ИГУМЕН. Оставим трагедию на страницах книг. Есть жизнь…
ВЕРМАН (перебивая). Только на страницах книг я вижу подлинную жизнь. А эта жизнь мне сделалась несносна. Как же это по латыни?.. Taedium vitae. Отвращение к жизни.
«Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,
Которые торопимся давать».
ИГУМЕН. Поверь, есть люди, сильные верою, которые в желании и возможности помочь тебе.
ВЕРМАН. Они все есть, но когда нужно, чтоб они значили то, что они должны значить, тогда они ничего не значат, а это значит, что ничто ничего не значит.
Пауза.
ИГУМЕН. А как же государь император? Говорят, ты утверждаешь, что встречался с ним.
ВЕРМАН (садится). В одно утро я вышел из дома очень рано и отправился гулять в сад. Император Николай Павлович пил там минеральные воды…
ИГУМЕН. В сад? И его величество пили воды?
ВЕРМАН. Мне не верят… Я никогда не лгу ни перед кем… Я ужасно страдаю…
ИГУМЕН. Я тебе верю.
ВЕРМАН. Государь обещал защитить меня, дать мне такую службу, где я буду в состоянии никого не бояться и служить честно.
ИГУМЕН. Так и будет. Тебе нужно только вернуться в Россию.
ВЕРМАН. Ничего не будет.
ИГУМЕН. Отчего?
ВЕРМАН. Его величество не сможет сделать то, что так великодушно обещал.
ИГУМЕН. Почему?
ВЕРМАН. Я не знаю, почему, но… не сможет… не защитит… Я, как тот древний грек, хожу среди бела дня с зажженным фонарем и hominem quaero – ищу среди людей человека…
ИГУМЕН. Архиерей Антоний посылал к тебе своего доктора?
ВЕРМАН. Иногда. Чаще доктор требовал меня к себе.
ИГУМЕН. И как проходило лечение?
ВЕРМАН. Сначала я долго ожидал его в приемной. Потом он выходил и пускал мне в лицо дым от сигареты. Далее он мне говорил, чтобы я пил bitter Wasser.
ИГУМЕН. Горькую воду? И только?
ВЕРМАН. Только всего, святой отец. Прикажете меня лечить какому-нибудь доброму доктору из русских?
ИГУМЕН. Будь любезен, покажи мне заключение о твоем здоровье.
ВЕРМАН (показывая на ворох бумаг на столе и листы, расклеенные по стенам). Вот моя история болезни!
ИГУМЕН. Значит, доктор не помог тебе?
ВЕРМАН. Мне нельзя помочь, потому что я потерял…
ИГУМЕН. Да, да, я знаю: ты потерял доверие к людям… Но ты не робей: этим самым отчасти страдаю и я…
ВЕРМАН. Но в вашем положении это еще ужаснее!
ИГУМЕН. Что, брат, делать! Но я, однако, терплю. Я бы тебе посоветовал искать утешение в религии. Ты молишься Богу?
ВЕРМАН. Молюсь?
«Ищешь молитвы, а шепчешь проклятия,
Страхом и злобой дыша».
ИГУМЕН. У нас есть духовные лица с большою известностью, ты бы обратился к кому-нибудь из них.
ВЕРМАН. Я пользовался расположением преосвященного Антония.
ИГУМЕН. Да, он красноречив. (Пауза.) Религия в твоем положении может дать утешение. Я еду сейчас в Сергиевскую пустынь. Отправимся вместе. Жизнь в монастыре может принести тебе много пользы.
ВЕРМАН. Я благодарю вас за участие, но мне больше ничего не нужно.
ИГУМЕН. Ты, Николай, редкий человек, если тебе ничто не нужно. Но если не теперь, а после тебе что-нибудь понадобится, то помни: ты можешь обратиться ко мне во всякое время.
ВЕРМАН. Нижайше благодарю, святой отец… но никогда этого не сделаю.
ИГУМЕН. Отчего?
ВЕРМАН. У вас столько важных и священных дел, что моя одинокая судьба не стоит того, чтобы вам обо мне думать.
ИГУМЕН. Было время – ты считал меня за товарища и друга и просил предостерегать от нечистых помыслов.
ВЕРМАН.
«Но не сбылись младые упованья;
Разрушился пророческий обман.
Сомнение – болезненного знанья
Унылый плод; рассеялся туман;
Я не сберег ни одного желанья...»
С моей стороны, будет святотатством – в таком неверии обращаться за помощью к вам, святой отец…
ИГУМЕН. Но в этом и состоит моё предназначение…
ВЕРМАН (кланяясь игумену). Прощайте, Ваше Высокопреподобие. Прощайте… Я не смею вас более беспокоить.
Верман садится за стол, делает вид, что углубляется в работу. Игумен издалека незаметно крестит Вермана, уходит.

Сцена 13
Комната в доме Князя. К н я з ь сидит за столом. Перед ним бутылка вина и рюмка. Входит Г о л о в а н.
ГОЛОВАН. Пришел вот я, ваше сиятельство… Надо мне вам деньги отслужить.
КНЯЗЬ (не глядя на Голована). Пошел к черту. (Выпивает.)
Голован подходит к Князю и нагибается.
КНЯЗЬ. Ты чего?!
ГОЛОВАН. Да оттрепите же меня как следует. Хотя бы…
КНЯЗЬ. А я на тебя не в обиде. Я тебя, может, виноватым и не считаю.
ГОЛОВАН. Так я этакую пропасть денег расшвырял! Меня, подлеца, за это повесить мало.
КНЯЗЬ. А что, братец, делать, когда ты… артист.
ГОЛОВАН. Как это?
КНЯЗЬ. Так! Так, любезнейший Иван Северьяныч. Вы – артист! (Выпивает.) Да и я тоже артист!
ГОЛОВАН. Видно, не я один до белой горячки подвизался.
КНЯЗЬ. Вот ты перед цыганкой бросил, что при себе имел. А я, братец, за нее то отдал, чего у меня нет и не было!
ГОЛОВАН. Ваше сиятельство, помилосердуйте! Что вы это говорите? Мне это даже слушать страшно.
КНЯЗЬ. Ну, ты очень не пугайся: бог милостив, авось как-нибудь выкручусь. (Выпивает.) А только я за эту Грушу в табор полсотни тысяч отдал.
ГОЛОВАН. Как полсотни тысяч! за цыганку? да стоит ли она этого?
КНЯЗЬ. Ну, это вы, полупочтеннейший, глупо и не по-артистически заговорили… Женщина всего на свете стоит!
ГОЛОВАН. Целые пятьдесят тысяч!
КНЯЗЬ. Да! И не повторяй больше! Потому что спасибо, что и это взяли… А то бы я и больше дал… Все, что хочешь, дал бы…
ГОЛОВАН. Да как же так?!
КНЯЗЬ. Она меня красотою и талантом уязвила. Я тогда думал: с ума сойду…А ты мне скажи: ведь правда, она хороша? А? правда? Есть отчего от нее с ума сойти?..
Голован молча кивает головой.
КНЯЗЬ. Мне ведь за женщину хоть умереть, так нипочем. Понимаешь, мой полупочтеннейший?
ГОЛОВАН. Что же тут непонятного? Краса, природы совершенство… И за это восхищенному человеку погибнуть… даже радость!
КНЯЗЬ. Молодец, молодец ты, мой почти полупочтеннейший и премногомалозначащий Иван Северьянович! Именно-с, именно гибнуть-то и радостно! Я ведь тогда, полгода назад, для нее всю мою жизнь перевернул: и в отставку вышел, и имение заложил. Только чтоб ей одной в лицо смотреть, чтобы только со мной она была…(Выпивает.) А ты-то, ты где все это время был? Я уж думал: в живых тебя нет. Садись, выпьем за встречу.
ГОЛОВАН (присаживается к столу). Я замагнетизирован.
КНЯЗЬ. Это как?
ГОЛОВАН. Пти-ком-пё.
КНЯЗЬ. Чего?
ГОЛОВАН. Ди-ка-ти-ли-ка-типе.
КНЯЗЬ. Не понял!
ГОЛОВАН. Не пью, значит.
КНЯЗЬ. Вот оно как!
ГОЛОВАН. Я ведь после того выхода в лазарете опомнился. Белая горячка у меня была. И будто бы вешаться хотел. Только меня, слава богу, в длинную рубашку спеленали…А потом у монахов жил. Пост соблюдал. Но растрата моя мне покою не давала. Вот и явился.
КНЯЗЬ (выпивает). А знаешь что, Иван Северьянов, дела-то мои очень плохи.
ГОЛОВАН. Чем же они плохи? Слава богу, живете как надо, и все у вас есть.
КНЯЗЬ. «Все есть»? Что же это такое у меня есть?
ГОЛОВАН. Да все, что нужно.
КНЯЗЬ. Неправда! Я обеднел. Я теперь себе на бутылку вина к обеду должен рассчитывать. Разве это жизнь? Мой полупочтеннейший, разве это жизнь?!
ГОЛОВАН. Когда вина недостача – не велика беда. Потерпеть можно. Зато есть что слаще и вина, и меду.
КНЯЗЬ. Конечно! разумеется! Но только… я в эти полгода, кроме нее, человека у себя чужого не видал…А давай станем лошадьми торговать, а?! Я хочу, чтобы ко мне опять ремонтеры и заводчики ездили.
ГОЛОВАН. А зачем он вам, чужой-то человек, когда есть душа желанная?
КНЯЗЬ. Ты, братец, ничего не понимаешь… Ты – артист. Ты не такой, как я, свистун… А ты настоящий, высокой степени артист! А меня от этого её «изумруд мой яхонтовый, золотой мой, брильянтовый» в сон клонит.
ГОЛОВАН. Почему? Ведь это слово любовное.
КНЯЗЬ. Любовное. Да глупое и надоедное!.. (Пауза.) Иван Северьяныч, а ведь вовремя ты объявился. А давай-ка ты, братец, женись!
ГОЛОВАН. Это на ком?
КНЯЗЬ. А на Груше! Я вам дом куплю. Тебя в купцы запишу. Перевенчаетесь и станете жить!
ГОЛОВАН. Да не по-христиански это! Она ведь вас любит!
КНЯЗЬ. Даже очень! Но страсть как надоела.
ГОЛОВАН. Так не по совести ведь это!
КНЯЗЬ. Оставь, пожалуйста, мою совесть. Ей-богу, мне теперь не до нее… А Груша ничего, как-нибудь успокоится.
ГОЛОВАН (подступая к Князю). Я ведь, ваше сиятельство, все ваши ухватки знаю! Выкладывайте начистоту, что задумали!
КНЯЗЬ (пятясь). Что ты?! Что ты?!
ГОЛОВАН. А ну говори, что задумал!
КНЯЗЬ. Я… суконную фабрику… покупаю.
ГОЛОВАН. Так ведь денег нет?!
КНЯЗЬ. Нет-с. Ни гроша!
ГОЛОВАН. И как же тогда покупаете?
КНЯЗЬ. Двадцать тысяч на задаток беру.
ГОЛОВАН. А умысел-то, умысел в чем?!
КНЯЗЬ. Мильонщиком прослыть.
ГОЛОВАН. Зачем?!
КНЯЗЬ. У предводителя дворянства дочь на выданье…
ГОЛОВАН. Ну?!
КНЯЗЬ. А за ней приданое…
ГОЛОВАН. Вот ведь подлец!
КНЯЗЬ. Да я уже почти козырного туза побил!
ГОЛОВАН (замахивается на Князя). Ах ты, суконная твоя душа!
КНЯЗЬ. Мне деньги нужны! Ты понимаешь?!
ГОЛОВАН (опускает кулак.) Да не судья я тебе! Все благородство свое княжеское за деньги продал. Не по добру живешь. Где Груша? Не тому она жизнь свою и честь доверила.
КНЯЗЬ. Нету ее здесь.
ГОЛОВАН. Помехой стала?! А ведь она тебя всей своей любовью цыганской, каторжной любила!
КНЯЗЬ. Говорят тебе: нет ее здесь. Иди прочь! (Слугам.) Эй, уведите его!
Вбегают мужики, хватают Голована, тащат к выходу.
ГОЛОВАН (сопротивляясь мужикам). Про свадьбу твою прознала да отчаялась во гневе, а ты ее и покончил? (Пытается вырваться.) Погубил ты ее, злодей?! Ножом? Или пистолетом застрелил? Или где-нибудь во рву бросил? Отвечай, душегуб!
Мужики вытаскивают Голована.
КНЯЗЬ (вслед). Выкиньте его со двора! И ворота заприте! Не пускать его больше!

Сцена 14
Берег реки. Вечер. Издалека доносятся звуки шумного веселья, музыка. На берегу сидит Г о л о в а н. Он обхватил голову руками и медленно раскачивается из стороны в сторону. Появляется Г р у ш а, в простом ситцевом, местами порванном платье, в башмаках на босу ногу. По ее поведению видно, что она измождена. Присаживается рядом с Голованом. Тот, погруженный в свои мысли, не сразу замечает ее.
ГОЛОВАН. Грунюшка! Родная моя!
ГРУША. Вот добралась, Иван Северьяныч…
Голован то обнимает Грушу, то отстраняется и вглядывается в ее лицо, то гладит ее волосы, руки.
ГОЛОВАН. Голубушка! Живая! Ну слава, слава богу!
ГРУША. Живая… Только я сюда умереть вырвалась.
ГОЛОВАН (прижимая ее к себе). Что ты! бог с тобой! Зачем умирать? Теперь хорошо все будет.
ГРУША. Нет, Иван Северьяныч, нет…
ГОЛОВАН. Я для тебя работать стану, а тебе особую келейку учрежду, и живи у меня заместо милой сестры. Счастливой жизнью заживем, Грунюшка.
ГРУША. Мне, горькой цыганке, больше жить нельзя…
ГОЛОВАН. Отчего это?
ГРУША. Потому что я могу неповинную душу загубить.
ГОЛОВАН. Про кого это ты?
ГРУША (кивая в сторону шумного веселья). Про ее. Про лиходея моего жену молодую. Свадьбу князь играет и не знает еще, что хочу я и ее, и себя погубить.
ГОЛОВАН. Что ты?! Это ревность в тебе ходит. Перекрестись. Что душе-то твоей будет?
ГРУША. Не-е-е-т, я и души не пожалею. Пускай в ад идет. Здесь хуже ад!
ГОЛОВАН. А ведь он любил тебя. Да как любил!
ГРУША. Любил, любил, злодей. Ничего не жалел. Пока я его сама ни полюбила. Тут он меня и покинул. А за что?.. Что она, разлучница, лучше меня, что ли? Или больше меня любить его станет?!.. Глупый он, глупый! Не видать ему век любви против того, как я любила. Так ты и скажи ему: мол, Груша, умирая, так тебе ворожила!
Пауза.
ГРУША. Что так смотришь? Нехороша стала? Это меня так убрал мил сердечный друг. За любовь к нему за верную. За то, что вся ему предалась, без ума и без разума. А он меня за то в дикое место лесное упрятал и сторожей настамовил… Девок-однодворок. Барыней меня звали, но глаз с меня не спущали.
ГОЛОВАН. Как же ты ушла от них?
ГРУША. Притворилась смирною. А как в жмурки играть затеяли, предложила друг дружке руки назад завязать, чтобы задом ловить. И скрутила их. Они кричать, а я по лесу да по лесу и бежала целую ночь.
ГОЛОВАН. А как дорогу в лесу нашла?
ГРУША. Наутро упала в густой засеке. А из лесу старичок вышел.
ГОЛОВАН. Старичок, говоришь?
ГРУША. Старичок, сам весь в воску и ото всего от него медом пахнет, и в желтых бровях пчелки ворочаются. Дорогу мне показал и говорит: «Там ты, молодка, спасителя своего сыщешь». (Пауза.) А я как шла, все про тебя, Иван Северьяныч, и думала. Ведь знаю я, что один ты, мил-сердечный друг, и любил меня. Я еще тогда, в том танце, все поняла…
ГОЛОВАН. Грунюшка…
ГРУША. Докажи мне теперь твою последнюю любовь!
ГОЛОВАН. Чем тебе доказать, душа моя?
ГРУША. Сделай, что я попрошу тебя.
ГОЛОВАН. Сделаю все, что тебе хочется. (Груша пристально смотрит на него.) Не сомневайся. Говори.
ГРУША. Нет, прежде поклянись, что сделаешь, о чем просить стану.
ГОЛОВАН. Чем клястись?
ГРУША. Тем, что страшнее в свете есть.
ГОЛОВАН (подумав). Спасением своей души клянусь!
ГРУША. Это мало.
ГОЛОВАН. Отчего так?
ГРУША. Ты ради меня преступить будешь должен. Поэтому страшней поклянись!
ГОЛОВАН. Я страшнее этого ничего не могу придумать.
ГРУША. Тогда я за тебя придумаю.
ГОЛОВАН. Хорошо, Грунюшка. Говори – поклянусь.
ГРУША. Только ты сразу клянись, не раздумывай.
ГОЛОВАН. Обещаю!
ГРУША. Ты мою душу прокляни так, как свою клял, если меня не послушаешь.
ГОЛОВАН. Хорошо. Кляну твою душу так, как свою.
ГРУША. Послушай теперь, Иван Северьяныч… Стань душе моей спасителем. Нет больше моих сил так жить да мучиться! Видеть его измену и надо мной надругательство.
ГОЛОВАН. Так как помочь-то тебе?!
ГРУША. Если я еще день проживу, я и его, и ее порешу…
ГОЛОВАН. Ну, что ж ты опять за своё?!
ГРУША. А если их пожалею, то себя решу, то навек убью свою душеньку…
ГОЛОВАН. Да что ты говоришь-то такое!
ГРУША. Не дай мне, чтобы я на себя руку подняла…
ГОЛОВАН (обнимая Грушу). Сберегу тебя, душа моя!
ГРУША. Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат... Убей меня!
ГОЛОВАН. Да ты что!
ГРУША. Ударь меня ножом. Против сердца. Ударь! Прошу…
ГОЛОВАН (отталкивает Грушу). Бог с тобой!
Голован пятится, крестит Грушу. Она, плача, кидается к Головану, спотыкается, падает. Обвивает его колени руками.
ГРУША. Не убьешь меня, так я стану самою стыдной женщиной!
Голован отступает назад, к обрыву. Пытается высвободиться от рук Груши, которая, плача, ползетза ним.
ГРУША. Ты поживешь… ты богу отмолишь… отмолишь и мою душу… и свою…
Груша, нащупав у Голована за голенищем сапога нож, выхватывает его. Вскакивает.
ГРУША (протягивая Головану нож). Убей меня! Убей! Сил моих больше нет! (Сует Головану нож.) Н… н… н… у… Спаси меня!
Голован отталкивает Грушу. Она спотыкается, теряет равновесие и срывается с обрыва.

Сцена 15
Степная дорога. На обочине сидит С т а р и к. Он, напевая, чинит обувь. Рядом лицом вниз лежит Г о л о в а н.
СТАРИК (напевает).
Как ходил же грешный человече
Он по белому свету
Да ходил же грешный человече
Он по белому свету…
Вставай, Голованька. Вечеряет. А дорога твоя, ох, еще какая долгая.
ГОЛОВАН. Не могу, старик… Сил моих нет… После такого жить не могу.
СТАРИК. Ну-ну, хватит землю-то жать. Выгорюнился, вырыдался в нее, приняла она твою беду. А вот взять тебя еще не готовая.
ГОЛОВАН (бьет кулаками о землю). Да убивец ведь я! Душу невинную погубил!
СТАРИК. Ну, тебе не впервой…
ГОЛОВАН. Не рви мне душу, старик! Разве можно жить после этого?
СТАРИК. После всякого живут. (Обувается.) Да и пора мне.
Голован садится.
ГОЛОВАН. Тоска во мне такая… (Бьет себя по груди.) Вот здесь нет ничего. Ни чувства, ни определения, что делать. Только одно и думаю…
СТАРИК. Грушина душа теперь погибшая, и ты обязан за нее отстрадать.
ГОЛОВАН. Отстрадаю!
СТАРИК. Отстрадать и из ада выручить.
ГОЛОВАН. Да как это сделать?
СТАРИК (показывая вдоль дороги). А вооон, видишь?
ГОЛОВАН. Чего?
СТАРИК. Груша идет.
ГОЛОВАН. Ты что, старик?! Точно, божевольный.
СТАРИК. Гляди, гляди. Только она махонькая, будто лет шести или семи. И за плечами у нее крылышки. Видишь?
ГОЛОВАН. Ну, если б и видел, что из того?
СТАРИК. А это душа ее за тобой следует. И путь тебе кажет. (Встает, оправляется.)
ГОЛОВАН. И все-таки подсобил бы ты мне, старик.
СТАРИК. Сейчас по дороге здесь старик со старухою на телеге проедут.
ГОЛОВАН. А мне что с того?
СТАРИК. Подвезти будут предлагать. Так ты не отказывайся, садись.
ГОЛОВАН. Не пойму я тебя.
СТАРИК. Горе у них. Единственного сына в солдаты берут. А нанять кого-то не на что.
ГОЛОВАН. Клонишь-то к чему?
СТАРИК. Может, кто и спас бы сына-то их …
ГОЛОВАН. Так бумаг при мне нет.
СТАРИК. А это уж не твое дело. Попросят тебя Петром нарекаться, сыном их.
ГОЛОВАН. Что ж, пускай. Я Ивану-Предтече буду молитвить, а называться могу всячески.
СТАРИК. Не скажи. Другое имя – другая судьба.
ГОЛОВАН. Именем от судьбы не спрячешься.
СТАРИК. Деньги в дорогу тебе будут давать – так бери, не отказывайся.
ГОЛОВАН. Зачем?
СТАРИК. В бедный монастырь снесешь – вклад за Грушину душу. Пора мне, Голован. Не поминай лихом. (Идет вдоль дороги.)
ГОЛОВАН (ему вслед). Я как в рекруты попаду, на Кавказ проситься стану. Там я скорее могу за веру умереть.
СТАРИК (уходя). Эх ты, глупая голова! За веру не умирать – за веру жить надо. Прощай, Голован!

Сцена 16
Келья отца Игнатия. Игумен сидит на стуле. Напротив на скамье – Г о л о в а н, в послушничьем подряснике с широким ременным поясом и высоком черном суконном колпачке. Рядом с ним лежит дорожная котомка и стоит посох.
ИГУМЕН. Пригласил я вас, честной брат Измаил, чтобы разузнать о ваших дальнейших намерениях. Прибыли вы к нам из другого монастыря, где провели в послушниках несколько лет. А вот принять монашеский постриг, говорят, отказываетесь.
ГОЛОВАН. А я его и не приму, Ваше Высокопреподобие.
ИГУМЕН. Это почему?
ГОЛОВАН. Так… достойным себя не почитаю.
ИГУМЕН. Это все за старые грехи или заблуждения?
ГОЛОВАН. И за грехи, и за заблуждения… И за то, что я, грешный и слабый человек, претерпеваю от ангела сатанин искушения.
ИГУМЕН. И как же искушает вас ангел сатаны?
ГОЛОВАН. Ну вот к примеру. Подошел я к аналою, где положена икона «Спас на водах», и стал свечечку лепить, да другую уронил. Нагнулся, эту поднял, стал прилепливать – две уронил. Стал их вправлять, ан, гляжу: четыре уронил. Поднимаю их да как махну затылком об подсвечник – все свечи и посыпались. Осерчал я да все свечи, что на аналое были, рукою и посбивал!
ИГУМЕН. Нехорошо.
ГОЛОВАН. Или вот корову монастырскую порубил.
ИГУМЕН. Как зарубил?
ГОЛОВАН. Топором.
ИГУМЕН. Зачем?
ГОЛОВАН. Так ангел сатанин вместо себя ее мне подставил. Соблазнился каждую ночь ко мне приходить, а раз рогами дверь отодвинул да как лизнет меня в ухо… Я этакой наглости не вытерпел, схватил топор да как тресну… Смущение ужасное было в монастыре.
ИГУМЕН. И что же с вами за это было?
ГОЛОВАН. Под суд меня хотели отдать, да старик схимник за меня заступился.
ИГУМЕН. Смотрю я на вас, брат Измаил: вам бы не в ряске ходить, а сидеть бы на «чубаром» да на степной воле ездить.
ГОЛОВАН. Это вы точно, Ваше Высокопреподобие, подметили. Я конэсер, или, как простонароднее выразить, в лошадях знаток.
ИГУМЕН. Не много надо наблюдательности, чтобы видеть в вас человека много видевшего и, что называется, «бывалого».
ГОЛОВАН. Много что я происходил: и на конях довелось быть, и под конями, и в плену был, и воевал, и сам людей бил, и меня увечили… Так что, может быть, не всякий бы вынес.
ИГУМЕН. И на войне бывали?
ГОЛОВАН. Бывал. На Кавказе. За храбрость в отставку офицером вышел, да еще с Георгием.
ИГУМЕН. Что же благородного офицера могло в монастырь привести?
ГОЛОВАН. Я от рождения был к нему предназначен.
ИГУМЕН. Вот как. А с чем же связана столь долгая отсрочка?
ГОЛОВАН. А потому, что я уже своею дорогой прошел и этот выбор своею волею сделал. А тогда, раньше, оно словно по принуждению вышло бы… Хотя многое в жизни я не своею волею делал.
ИГУМЕН. А чьею же?
ГОЛОВАН. По родительскому обещанию.
ИГУМЕН. И что же такое с вами происходило по родительскому обещанию?
ГОЛОВАН. Всю жизнь свою я погибал, и никак не мог погибнуть.
ИГУМЕН. И как же вы себе это объясняете?
ГОЛОВАН. А все потому, что я большой грешник, и меня ни земля, ни вода принимать не хочет. Вот поэтому я к вам, святой отец, из своего монастыря пришел, на богомоление.
ИГУМЕН. А в чем ваш грех?
ГОЛОВАН. Я невинные души погубил. Только мне не верит никто, что я цыганку убил.
ИГУМЕН. То есть вы утверждаете, что вы тот Иван Северьянов в миру, на которого бумаги с отказом пришли?
ГОЛОВАН. Он самый.
ИГУМЕН. В сих бумагах объяснено, что никогда такого происшествия ни с какою цыганкою не было, а Иван-де Северьянов хотя и был и у князя служил, только он через заочный выкуп на волю вышел и после того у казенных крестьян в доме умер.
ГОЛОВАН. Как же помер, если вот я – живой?!
ИГУМЕН. Да, сложная ситуация, честной брат Измаил. Кому верить: бумаге, оправдывающей человека, или самому человеку, обвиняющему себя? У нас ведь чаще бывает наоборот: бумага обвиняет, а человек оправдывается.
ГОЛОВАН. Я ведь, батюшка, и сам иногда мыслями теряюсь. Раз вдруг – и подумаю: точно ли я спихнул Грушу в воду? А может, мне тогда это все от страшной по ней тоски привиделось?
ИГУМЕН. А почему столкнули ее?
ГОЛОВАН. Ненароком вышло. И вроде как спас я ее. А так бы она точно руки на себя наложила. Не в себе была…
ИГУМЕН. То есть считаете, что от греха самоубийства отвели, а сами на себя смертный грех взяли?
ГОЛОВАН. Выходит так. Не хотел я ее погибели… А стань она самоубивцей, что на том свете ей будет? Самоубивцы, ведь они целый век будут мучиться. За них даже и молиться никто не может.
ИГУМЕН. Церковные каноны запрещают «приношение и молитву» за самоубийц, как сознательно отторгших себя от общения с Богом.
ГОЛОВАН. А я вот, Ваше Высокопреподобие, этого утверждения в душе своей не приемлю. За самоубивцев всенепременно необходимо молиться, хотя бы домашнею молитвою.
ИГУМЕН. Прямого запрета на келейную молитву за самоубийц в Церкви не существует, но делать это можно исключительно по благословению духовника.
ГОЛОВАН. Не гневайтесь, Ваше Высокопреподобие, но слышал я среди монахов, что вы осмелились такую молитву совершить.
ИГУМЕН. Осмелился. Я совершаю такую молитву. Единственный раз в году – перед Святой Троицей.
ГОЛОВАН. По кому молитвите, батюшка?
ИГУМЕН. Я ведь тоже в мирскую бытность свою военным был. И был у меня добрый товарищ, имел я к нему сердечную привязанность, как к брату. Но дороги наши разошлись, а потом я узнал, что постигло его глубокое разочарование – он утратил доверие к людям.
ГОЛОВАН. Без доверия никак нельзя.
ИГУМЕН. В последнюю нашу встречу он точно как изжил всю свою энергию и чувствительность. Все как будто не имело для него никакого значения. Только потом я понял, почему он остался безразличен к моей помощи.
ГОЛОВАН. Почему?
ИГУМЕН. Он уже знал, как ему казалось, самое верное средство, как избавиться от тяжести своего несчастного настроения.
ГОЛОВАН. И каким образом?
ИГУМЕН. Он бросился с корабля в море и утонул. Это случилось близ острова Борнгольма. По дороге в Россию… Утраченное доверие к людям уврачевала смерть…
ГОЛОВАН. Вот ведь, по душевной хвори человек от жизни отказался.
ИГУМЕН. Так получилось, что два страстно стремившиеся к праведности воспитанника русской инженерной школы отошли от жизни. На службе, к которой мы готовились, не годился ни один из нас. Я держался правила «отыди от зла и сотвори благо» и ушел в монастырь, где и опочию, дай бог, в архиерейской митре. А товарищ мой, который желал переведаться со злом и побороть его в жизни, сам похоронил себя в бездне моря.
ГОЛОВАН. Человек-то в своей судьбе со странником схож. Только вот то ли он дорогу выбирает, то ли дорога его.
ИГУМЕН. И вас дорога в монастырь привела…
ГОЛОВАН. Я ведь после войны-то долго мытарился. Не посчастливилось мне насчет карьеры.
ИГУМЕН. А что ж так?
ГОЛВАН. На службу не берут – благородством, мол, не вышел. А противу этого и в кучера не берут, говорят: ты благородный офицер, и военный орден имеешь, тебя ни обругать, ни ударить непристойно… Просто хоть повеситься, но я благодаря бога и с отчаянности до этого себя не допустил, а, чтобы с голоду не пропасть, взял да в монастырь пошел.
ИГУМЕН. Полюбили вы монастырскую жизнь?
ГОЛОВАН. Очень полюбил. Здесь покойно. Все равно как в полку, много сходственного, все тебе готовое: и одет, и обут, и накормлен, и начальство смотрит и повиновения спрашивает.
ИГУМЕН. А вас это повиновение иногда не тяготит?
ГОЛОВАН. Для чего же? Что больше повиноваться, то человеку спокойнее жить. А особенно в моем послушании и обижаться нечем: к службам я в церковь не хожу иначе, как разве сам пожелаю, а исправляю свою должность по-привычному, скажут: «запрягай», – я запрягу; а скажут: «отпрягай», – я откладываю.
ИГУМЕН. Выходит, вы и в монастыре остались… при лошадях?
ГОЛОВАН. В кучерах. В монастыре моего звания офицерского не опасаются. Я своим послушанием очень доволен и живу в спокойствии. Только вот временное оно.
ИГУМЕН. Отчего?
ГОЛОВАН. Так ведь в житие преподобного Тихона Задонского все написано.
ИГУМЕН. Что именно?
ГОЛОВАН. Писано, что угодник божий Тихон стал просить богородицу о продлении мира на земле, а апостол Павел ему громко ответил знамение такими словами: «Егда,–говорит,– все рекут мир и утверждение, тогда нападает на них внезапу всегубительство».
ИГУМЕН. И как вы это с нынешним временем соотносите?
ГОЛОВАН. В газетах начитываю, что постоянно и у нас, и в чужих краях неумолчными усты везде утверждается повсеместный мир. И стал я вдруг понимать, что сближается речейное и не станет мира скоро. И я исполнился страха за народ свой русский и начал молиться.
ИГУМЕН. Это вы сейчас про возможную войну говорите?
ГОЛОВАН. Про нее. И даны были мне слезы, дивно обильные, все я о родине плакал. А настанет час – буду ополчаться.
ИГУМЕН. Вы собираетесь идти воевать?
ГОЛОВАН. А как же? Непременно.
ИГУМЕН. В клобуке и в рясе воевать пойдете?
ГОЛОВАН. Нет, я тогда клобучок сниму, а амуничку надену.
ИГУМЕН. Так получается: монастырь – не последний ваш приют?
ГОЛОВАН. Выходит, нет. Я вот теперь по святым местам пробираюсь. Везде был, а их не видал и хочу им напослед поклониться.
ИГУМЕН. Очень жаль. Я ведь вас к себе призвал в надежде, что вы в нашем монастыре останетесь. Редкий вы человек… И у нас при конях могли бы…
ГОЛОВАН. Не намерен я свою грешную жизнь закончить, кучерское седло протираючи. Мне за народ очень помереть хочется. А у вас, отец Игнатий, благословения пришел просить. (Встает.) Простите, батюшка, и благословите.
Голован кланяется в пояс, касается правой рукой земли и встает перед Игуменом, склонив голову. Игумен подходит к Головану.
ИГУМЕН (осеняя Голована крестным знамением и касаясь ладонью его головы). Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Храни, Господи!
ГОЛОВАН (крестясь на иконы и кланяясь). Огради мя, Господи, силою честного и животворящего Твоего креста и сохрани мя от всякого зла.
Голован берет посох и котомку и направляется к выходу.
ИГУМЕН (вслед Головану). Помощи Божией тебе в пути, странник! А провещания твои останутся до времени в руке того, кто сокрывает судьбы свои от умных и разумных… Но только иногда открывает их младенцам, душам простым и чистым.
Слышится далекий голос, читающий молитву:
Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняй, сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны, и спаси, Блаже, души наши.
Слышится пение:
Как ходил же грешный человече
Он по белому свету
Да ходил же грешный человече
Он по белому свету…

Конец
2017 г. 

Mobirise site maker - Try here